Картина действительно выглядела аховой. Господа белые офицеры оставили в наследство табун в пятьдесят шесть голов. Кони все добрые, красавцы, в основном донские скакуны… к условиям тайги совершенно не приспособленные. Вообще-то собственный табун в две дюжины лошадей и восемь коров вынуждал хозяина заимки относиться к заготовке сена весьма серьёзно, но тунгусские лошадки свободно питались травой из-под снега до Рождества, покуда глубина наметённых сугробов не делала подножный корм недосягаемым. Так что кормить скотину в стойле приходилось, собственно, всего-то месяца три, поскольку уже в апреле осевший снеговой покров вновь делал пожухлую траву досягаемой. Что касается ячменя, то таковой прикорм получали и вовсе разве что кони, используемые на тяжкой работе — вывозе рубленого леса, к примеру — да матки с новорожденными сосунками.
С дончаками-скакунами и прочими европейской породы лошадками было не то, совсем не то. Добывать корм даже из-под тонкого снега они не могли совершенно. Сено и овёс, овёс и сено! Вообще-то караван вёз с собой некоторое количество фуража, однако рассчитано оно было лишь на обратный путь, а отнюдь не на зимовку.
Некоторое время Полежаев мучительно искал выход. В ход пошёл прошлогодний стожок стоялого сена — дончаки сожрали его как голодные акулы, почти мгновенно. Рождество ещё не наступило, но было уже очевидно — до весны табун не дотянет. Никак не дотянет. И полежаевскую скотину погубит, а за ней и самих хозяев. Засада была ещё и в том, что разогнать табунок, дабы не видеть своими глазами лютой погибели ни в чём не повинных животных тоже было нельзя — столько волков приманишь, что и за забор-то высунуться без винтовки нельзя станет.
— … Да как же можно идти в ту Кежму сейчас, когда душегубы-то эти только-только из той Кежмы и прибыли?!
— Ну а куда ещё, Варя? В Байкит? Там нынче одни тунгусы непохмелённые, кому там коней продашь? До Илимска и думать нечего дойти. Нет другого места, Варя.
— А как гнать такой караван, ты подумал?! Вас же трое всего! Волки в тайге завоют, и всё, конец походу!
— Да не, ну чего ты нагнетаешь-то… Поводья крепкие, с тропы им не разбежаться…
Варвара резко обернулась к мужу.
— Пристрели их всех. Мясо засолим. Или водой обольём на морозе…
— Пристрелить?! — Полежаев округлил глаза. — Ну, мать… таких-то коней, в полной сбруе… и это купеческая жена говорит! Каждый этакий конь до войны-то стоил за двести рублёв, а не то все двести пятьдесят, ежели на ярмарке!
— Да ай! — Варвара махнула рукой, чуть не плача. — Мужик что бык, истинно сказано!
— Ну ладно, ладно… — примирительно обнял супругу Иван Иваныч. — Ну хорошо, не полезем мы в самую Кежму. В Уяре, вроде, был один хозяин шибко зажиточный, попробуем ему коников загнать. Только, чаю, здорово скинуть в цене придётся.
Полежаев засмеялся.
— Одни убытки с тобой, Варя!
…
Длинная лучина в светце нещадно чадила, время от времени с шипением роняя в корыто с водой багровые угольки. Керосиновую лампу в хозяйстве Полежаевых зажигали нечасто — на зимние праздники, Рождество там, Крещение… или для особо тонких работ в долгие зимние вечера. Впрочем, Бяшка не жаловала и керосиновое освещение — как и любой открытый огонь, слепивший её ночное зрение.
— Папа… ну что ты маешься?
Бяшка стояла, кутаясь в старый мамин шушун, служащий ей ныне в качестве кацавейки.
— Сердце ноет у меня, Бяшенька, — откровенно признался Полежаев. — Верно ли поступаю?
Помедлив, девочка села напротив, опустив колени. Да, сидеть Бяшка могла по-разному. Когда опираясь на копыта, и тогда колени поднимались аж до самой груди. А когда и, как сейчас вот, положив бабки длиннейших ног своих на пол, подобно ступням человечьим. И ежели ещё смотреть не на само лицо, а чуть пониже — девчонка и девчонка…
— Ведь это ж сумма, превышающая наше остатнее состояние, — продолжил Иван Иваныч, комкая собственные пальцы. — Ну пусть даже за полцены отдам, всё равно…
— Ты уверен, что золото нас спасёт? — Бяшка поставила стоймя раскрытую книгу, так, чтобы тень закрывала лицо от пламени лучины. Глаза её в полутьме сразу стали глубокими и таинственными — нет, уже не бяшкиными… глазами богини Огды.
— Одно твоё слово, — прямо заявил Полежаев. — Да или нет.
Бяшка молчала и молчала. Она молчала так долго, что Иван Иваныч уж было решил — ответа не будет.
— От судьбы не уйти, папа, — промолвила богиня Огды своим вибрирующим, клекочущим голосом. — Даже если пытаться. Будет лишь хуже…
Пауза.
— Идите.
…
Река белела широкой лентой, уходя из-за горизонта за горизонт. И острым, явственным ощущением было безлюдье. На миг Ивану Иванычу показалось — нет в мире никого, кроме них… троих путников и тех, кто остался на заимке…
— Лёд крепкий везде, однако, промоин нигде нету, — сообщил Илюшка, вернувшись с разведки. — Можно переводить.
— Хорошо. Иди вперёд, там принимай.
Бросив взгляд назад, Полежаев махнул рукой.
— Охчен! Давай!