На разведку в Кежму отпускать хозяина одного Илюшка категорически не согласился. Охчен? Охчен хорошо умеет коней пасти, соболя бить, из тайги смотреть. В людном месте лучше Илюшки подмоги нету, однако! Так что сейчас Охчен приглядывал за укрытым возле ключа-водопоя караваном, со строгим наказом — ежели услышит пальбу, бросать дончаков и возвращаться на заимку. Всё равно одному такой табун не увести.
Иван Иваныч уже который раз пожалел, что ввязался в это дело. Воистину, дурня жадность губит… Надежды получить за коней хотя бы полцены растаяли, как майский снег. Одна ведь босота на улицах!
Ладно… последняя попытка. Пусть не полцены, и не четверть даже… не бросать же таких-то коней в тайге?
В кежемском кабаке было тихо и сумрачно, полузакрытые ставни пропускали свет совсем скупо.
— Чего вам? — половой, с перекинутым через плечо застиранным полотенцем протирал столы мокрой тряпкой. — Закрыто сёдни заведение. Этот… как его… санитарный день!
— Эвона! — хмыкнул Полежаев. — Круто у вас тут гостей встречают. Хозяина позови.
— Кондрат Евстафьич! — зычным голосом возвестил половой, словно средневековый церемониймейстер. — Вас тут спрашивают!
— Кто бы это? — недовольно откликнулся кабатчик, выглядывая из кухни. — А… Иван Иваныч! Сколько лет, сколько зим!
— Здорово, Кондрат Евстафьич, — улыбнулся в бороду Полежаев. — Гляжу, новые порядки у тебя тута. Эвон, «санитарный день», гостей чуть от порога не гонят… Не боишься всех клиентов так-то распугать?
— Ха! — желчно усмехнулся кабатчик. — Этих распугаешь, пожалуй… Ты проездом тут али как? Гринька, ставь-ка приборы на троих! И графин, и пельмешков закусить, — Кондрат Евстафьич высморкался в шёлковый платок, засунул обратно в карман. — Скудновато нынче у нас, ну да чем Бог послал…
Когда половой удалился в кухню, хозяин чуть наклонился вперёд.
— На сколь дело у тебя?
— Ты прямо как шаман, насквозь видишь, — отшутился Полежаев. — Коней возьмёшь?
Вернувшийся человек привычно-ловко расставил тарелки с пельменями, соусницы с хреном, нарезанный крупными ломтями хлеб на деревянном блюде. В центр стола выставил графинчик с жидкостью, на просвет изрядно мутноватой.
— Самовар сейчас заводить, Кондрат Евстафьич?
— Заводи, Гриня, заводи… — хозяин снова высморкался.
— О… — Полежаев щёлкнул ногтем по графину. — Картоху переводите, али зерно?
— Всё переводим, — кабатчик разлил самогонку. — Спиртзаводы давно уж стоят, так что куда деваться… Будем здравы!
Проглотив огненную воду и зажевав пельмешком, Кондрат Евстафьич напомнил:
— Ты про коней чего-то говорил… Якутские лошадки?
— Нет. Хорошие кони, дончаки и орловцы.
— Чего ж тут хорошего…
— Не понял… — удивился Полежаев. — Уж и добрые кони нынче не в цене?
Кабатчик разлил по-новой.
— Ну как бы это правильно сказать-то… Слыхал такое слово, «реквизиция»?
— Первый раз слышу. Что за зверь?
— Счастливый человек, — завистливо вздохнул Кондрат Евстафьич. — По-нашему, по-простому: «скидай сапоги, власть переменилась!»
— М-да… — Иван Иваныч потеребил бороду. — Кони с сёдлами, при всей сбруе. Здоровые, всё без обману. По паре империалов[12] голова.
Козырный ход достиг цели, у кабатчика забегали глаза. Ещё бы, такой демпинг!
— Сколь их у тебя?
— Полста шесть.
Кабатчик откинулся на спинку стула.
— Опа… постой-постой… да это уж не те ли?!..
— Кто знает?
Глаза Кондрата Евстафьича округлились, как у совы.
— Номер, однако… где ж седоки?
— Погибли они, скончались скоропостижно, — Полежаев смотрел без улыбки. — Должно, спирт не тот развели.
— Быват, — неожиданно легко согласился хозяин заведения. — В тайге всяко случается. По два червонца, говоришь…
— Не так. Империалов по два, а ежели червонцами, то по три получается, — улыбнулся Полежаев.
— Не то место и время выбрал, Иван Иваныч, условия ставить…
— Копейкой меньше — снимаю сёдла, сбрую всю в костёр. Лошадок угощу пшеничкой с крысидом, как знал захватил, и отпущу погулять напоследок, — Полежаев улыбнулся шире. — Пущай у вас тут все собаки передохнут.
Он убрал улыбку.
— Надоело мне гнуться под эту жисть-жестянку, Кондрат Евстафьич. Ну, убыток… ещё убыток, эка невидаль… Твоё слово, одно только. Да? Нет?
Кабатчик опрокинул в себя стакан.
— Давай как стемнеет… Куда прикажешь? Где место встречи?
…
— … В то время как недобитый враг резвится в Забайкалье, мечтая о реванше, в то время как мировая буржуазия щерит свою кровавую пасть в предвкушении, как разделается она с первой в мире республикой трудового народа, среди местного крестьянства, как это ни горько говорить, товарищи, преобладают низменные частнособственнические настроения. Шкурные, я бы даже сказал!
Председатель ревкома обвёл горящим взглядом кокаиниста-фанатика собравшуюся аудиторию.
— Как можно жалеть коней для Красной Армии, которая только что освободила вас от белых банд, которая грудью, крови своей не щадя защищает весь трудовой народ? Мне стыдно за вас, товарищи!
— Так ведь нет заводных коней-то, — раздался голос из зала, прокуренного, хоть топор вешай. — Последних ежели забрать, чем по весне пахать? Никак невозможно!