— Революция, товарищи, не знает такого слова — «невозможно»! У революции есть одно слово — «надо!»
Хлопнула входная дверь, меж рядов сидящих по узкому проходу торопливо протискивался человек в драном зипуне. Пробравшись к столу президиума, он наклонился к предревкома и что-то быстро забормотал — из зала было не разобрать.
— Так… — председатель ревкома встал. — Коней нет, говорите? Прямо сейчас, когда мы тут сидим, совсем неподалёку совершается преступная буржуинская сделка! Товарищи актив, попрошу немедленно за мной.
…
Заснеженные кедры стояли, как на картинке, не колыхнувшись. Ветер к ночи стих совершенно, что по здешним местам предвещало к утру нешуточный мороз. Взошедшая полная луна заливала пейзаж призрачным, колдовским серебром, так что хоть газету читай.
Кони, застоявшиеся в распадке, наперебой всхрапывали, били копытами. На миг у Полежаева вспыхнуло чувство острого сожаления — этаких красавцев за такую-то цену отдавать…
— Да не щупай ты уже все зубы-то, Кондрат Евстафьич. Пальцы себе только поморозишь… Дарёному коню, как говорится, в зубы не глядят.
— Да вроде как и не совсем дарёные? — откликнулся кабатчик, осматривая коников. Трое угрюмых неразговорчивых парней разного возраста, один так совсем ещё безбородый — сыновья хозяина заведения — стояли чуть поодаль, сжимая в руках винтовки-трёхлинейки. Охчен и Илюшка стояли с другой стороны с непроницаемыми лицами, держа на вису мексиканские самозарядки. Доверие нынче у людей совсем никакое, промелькнула у Полежаева мимолётная мысль.
— Да вроде как почти совсем. Ещё б четыре год назад… эх…
Хозяин кабака ухмыльнулся.
— А были бы они у тебя четыре-то годка назад, э, Иван Иваныч?
— Да кто знает, — ответно ухмыльнулся Полежаев. — Давай уже рассчитываться, что ли. Время позднее. Тебе же, чай, до утра табун-то надобно ещё перегнать, куда подале от этой самой… как её… реквизиции.
— Это да, — кабатчик неожиданно грязно выругался. — От товарищей…
Вздохнув, он достал из-за пазухи кожаный портмонет английской работы. Вещица крокодиловой кожи, изящно оправленная в серебро, смотрелась в таёжной глухомани нелепо и дико.
— Господа офицеры много чего пропили, — перехватив взгляд торгового партнёра, счёл уместным пояснить Кондрат Евстафьич, извлекая на свет золотые кружочки. — Иной раз и вовсе безделица… ну, всё ж не керенки…
— Эйе! — неожиданно подал голос Охчен, поводя дулом самозарядки. — Так делай не надо!
— Чего это он? — совершенно натурально удивился кабатчик. — Наган-то я попросту из кармана в другой перекласть хотел.
— Напрасно, — Полежаев покачал головой, пряча вынутый «маузер». — Хорошо ведь лежал наган. Этак-то ты, Кондрат Евстафьич, ни с кем дел скоро иметь и не сможешь, окромя как с этой твоей реквизицией.
Собака, приведённая с собой угрюмыми парнями, вдруг громко зарычала, не переходя на лай.
— Ого! — встревожился кабатчик, озираясь. — Кого-то несёт, похоже. Сынки!..
Сынки, впрочем, и без батиного наказа знали чего делать — рассыпались и заняли оборону, используя толстые деревья в качестве укрытий. Иван Иваныч кивнул своим, и оба тунгуса повторили маневр.
Конский топот, приглушённый снегом, нарастал и креп.
— А ну всем стоять! Именем революции!
Стоять именем революции никто не стал. Недружный, но, похоже, достаточно прицельный залп оборвал выступление оратора, раздались лошадиное ржание и вопль раненого.
— Окружай! Бей гадов! Да здравствует мировая… — предревкома рухнул с коня, попытавшись подняться, ткнулся носом в снег и замолк. Да они пьяные, что ли, пронеслась в голове у Полежаева очередная мысль, покуда руки привычно управлялись с винтовкой. Кем тут окружать-то… и притом чуть не у всех обрезы вместо винтарей, у кого с прикладом, а у этого вон и вовсе без…
— Отходим! Их тут много! — кто это такой горластый у товарищей? А впрочем, мысль очень верная…
Собака, осмелев, злобно лаяла вослед товарищам, мужественно отступающим с тяжёлыми арьергардными боями. Раненых и убитых товарищи, исходя из революционной целесообразности, временно оставили лежать где лежали.
— Илюшка! — ещё ни разу не слыхал Иван Иваныч у Охчена такого голоса.
Молодой тунгус лежал за колодиной, служившей укрытием, неподвижно глядя прямо перед собой стеклянными глазами.
…
Бяшка приседала как механическая заводная игрушка, ровно и неустанно, всякий раз складывая свои длиннейшие ноги подобно портняжному метру. Эту зарядку она проводила каждое зимнее утро и каждый вечер, перед сном, до тех пор, пока морозы не позволяют бегать.
— Бяша, ты коровок-то пойдёшь ввечере доить, или мне?..
— Отдыхай, ма! Сейчас закончу разминку и подою!
Завершив наконец тренировку, она прошла на кухню, как есть — приседания Бяшка обычно делала нагишом, зачем зря пропитывать потом вещи, которые потом не так уж легко стирать? Выдвинув из печного загнета ведро с тёплой водой, принялась энергично обтираться полотенцем. Варвара исподволь залюбовалась дочурой-найдёнышем — до того стройная да ладная фигурка… и на теле ни волоска, лишь на голове курчавая жёсткая копна волос, завившихся крупными кольцами.
— Подстричь бы тебя, Бяша… или не надо пока?