— Да им-то что… Пробежался по тропам, собака соболя или лису там учуяла — бах! — и все дела, шкурку в мешок и айда домой, к тёплой печке. Вы же, как можно понять, в тех болотах рыть намерены? Вот я и говорю!
Заведующий госзаготпунктом фактории Ванавара долил гостю чаю, крепкого, как дёготь. Жена завзаготпунктом подложила на тарелку столичному профессору пельменей, здоровенных, как лапти.
— Спасибо, спасибо, хозяюшка… — вежливо поблагодарил Кулик. — Ну а как иначе? Метеорит тяжёлый, за столько-то лет наверняка в грунт ушёл глубоко. Вы мне вот что скажите — можно тут рабочих нанять?
Завзаготпунктом хмыкнул.
— Смотря каких и смотря для чего. Плотников, положим, найти ещё можно, для переноски тяжестей грузчиков… Но чтобы в ледяной жиже копать — это нет. Никакой тунгус на такое дело не подпишется.
— А если из русских?
Хозяин подумал.
— Из чалдонов тоже сильно вряд ли. Чалдоны в основном мужики самостоятельные. Из пришлых, может… да откуда они тут, на Тунгуске, пришлые-то? Они всё больше вдоль железной дороги обретаются. Их даже в Кежме раз и обчёлся, и те при должностях… Так что, дорогой Леонид Алексеевич, чем в Тайшете по людям бегать, клянчить, проще вам своих рабочих прямо из России привезти. Ей-ей, проще!
— Мда… — Кулик мотнул головой. — Ладно, будем иметь в виду. Но пока что нам достаточно проводника, для предварительной рекогносцировки.
— Ну, проводник, это легче, — завзаготпунктом с хрупаньем разгрыз кусочек рафинада. — Тут у нас на фактории как раз один тунгус живёт, Лючеткан. Раньше охотником справным был, тайгу знает. Ещё помощника своего могу отрядить, если договоритесь. Охрим хоть и не шибкий таёжник, но как возчик вполне.
— Вот спасибо, Александр Ермилыч! — Леонид Алексеевич помотал головой. — Засыпаю на ходу, прошу прощения… Если вы с хозяюшкой не против…
— Да идите, идите, отдыхайте! — замахал руками завпунктом. — Когда намерены выступать-то?
— Да вот завтра и выйдем.
— Как, так сразу?
— Да ведь времени нет отдыхать-отлёживаться, дорогой Александр Ермилыч. Снега вот-вот развезёт!
…
— Папа, а ну-ка примерь!
Бяшка держала в руках готовый свитер, собственноручной вязки. Изделие, сработанное по рекомендациям ещё дореволюционного пособия домохозяйкам-мастерицам, имело высокий воротник и даже рукава-«резинки». Что касается скромного серо-бурого цвета — ну так чего ещё ждать от некрашеного лошажьего подшерстка?
— Ох ты! — восхитился Иван Иваныч, рассматривая подарок. — А тёплый-то какой! И шею закрывает… Ну, спасибо, Бяшенька!
— Вот сюда можно, — разрешила дочура, наклоняясь и подставляя щеку для поцелуя. — Ой! Ты чего, опять усы подстриг? Колются!
— Да не колются, а щекочут!
И они разом рассмеялись.
В последнее время Бяшка превратилась буквально в вулкан энергии. Варвара Кузьминишна была решительно отстранена от стирки, и девушка энергично орудовала в бадье с кипятком собственным стиральным изобретением — рыбачьим садком, прилаженным к палке, дабы не варить в горячей воде руки. Сбивание масла из сливок также целиком перешло в ведение грозной богини, более того — она охотно крутила жерновки ручной мельницы, чем прежде обычно манкировала. А вчера Бяшка даже походя переколола привезённые мужчинами из лесу напиленные дрова, и малышня восторженно глазела, как грозная богиня играючи, одной рукой управляется с массивным топором-колуном, разнося в щепу толстые чурбаки. Наша Бяша самая-самая, да!
И пусть, и правильно. Клин клином вышибают. Физическая усталость — лучшее средство от нервного напряжения. А уж вязание успокаивает не хуже валерьяновых капель.
— Бяша, а ты штанишки себе грозилась связать… — встряла Варвара, с улыбкой наблюдая за семейной сценкой.
— М? А! Так готовы уже.
— А покажи!
— А покажу! — девушка в три шага покинула горницу и через минуту вернулась, облачённая в обновку, связанную из чистейшего пуха.
— Ну как, ма?
— Бяшка! — Варвара всплеснула руками, и Иван Иваныч крякнул. — Попа-то голая вся!
— Где же вся? — не согласилась девушка, поворачиваясь задом к зеркалу и оглядываясь через плечо. — И вовсе даже не вся… ну да, в основном, конечно… Впрочем, папа мне давно уже обещал кожаные штанишки. Где, м-м?
— Вот такого примерно фасона? — в глазах Полежаева зажглись насмешливые огоньки.
— А чем плох этот фасон?
Вздохнув, Иван Иваныч поднялся, снял висевший на гвоздике ремень.
— Отец, ты чего это?! — всполошилась Варвара Кузьминишна.
— Да нет, ничего, — Полежаев с самым серьёзным видом прикидывал длину ремешка. — Длина с запасом, стан у Бяшеньки тонок… Вот досюда отрежу, тут пришью и меж ног пропущу… Аккурат похожие штанишки выйдут, по фасону!
Он внезапно опустил ремень.
— А ты чего подумала, мать? М-м?
Первой засмеялась Бяшка. Ещё секунда, и хохотали все.
…
— Никак низя, твоя-моя! Снег в тайга нынче — во! Само худой время, однако!
Лючеткан, бывший добрый охотник, а ныне подай-принеси на фактории Ванавара, всем своим видом демонстрировал неготовность совершить самоубийство, каковым, безусловно, является задуманная экспедиция.
— Так после-то снег таять начнёт, и вовсе никуда не пройти!