— Ууу, вовсе не пройти, однако! Дале вовсе худой время, эйе!
Тунгус затянулся трубкой, испуская едкие клубы махорочного дыма.
— Надо тепло ждать, однако. Снег таяй, вода уходи, болото просыхай…
Кулик посмотрел на Гюлиха, и барон понятливо долил в кружки. Себе и начальнику по чуть, чисто символически, тунгусу же полной мерой.
— Нет, мы столько ждать не можем. Давай-ка выпьем, уважаемый!
— Ух… — осушив посудину, Лючеткан отдышался. — Хороши водка! Крепкий! Однако сичас тайга ходи сё равно низя. Дичь нету, кушать нету, водка нету, пропади совсем…
— То есть как это нету? — возмутился начальник экспедиции, выдвигая ногой из-под стола канистру. — А это видал? Тут, брат, сотня бутылок, если водой развести!
— Ва! — восхитился тунгус. — Чего сразу не казал? Кода идти надо?
— Сегодня.
— Эйе! Сичас пойдём, однако! Чего, моя разе тайга весна не ходил? Два раза тьфу!
…
— … Я уж и так боюсь, что когда-то насос этот немецкий сломается. Вечного ж ничего не бывает. Как тогда огород поливать?
Подставив ведро, Варвара левой рукой тянула за шнур, снабжённый деревянной бульбочкой-рукояткой и пропущенный на чердак сквозь отверстие в потолке. Там, под самым коньком, находилась муфта сцепления ветряка, неутомимо крутящегося день-деньской. Всё гениальное просто. Потянул за шнур — бронзовый вал-трубка, упрятанный за шкафом с посудой вращается, насос в колодце под полом качает, вода из шланга льётся. Сейчас, правда, шланг торчал короткий, без надставок — как раз в кухню воду доставлять.
— Да, к хорошему привыкаешь быстро, — Бяшка споро и умело чистила картофель. — Ма, а я же помню, как ты ругалась на разор, когда папа этот насос ставил.
— Молодая была, глупая! — отбила выпад Варвара, и обе засмеялись.
Бяшка внезапно задумалась.
— Вот бы ещё жерновки к этому ветряку приспособить…
— С ума сошла! — возмутилась Варвара. — Такой ценный механизм! Нет уж, лучше мы муку вручную жерновками молоть будем, чем воду по полста вёдер на огород каждый день таскать!
— Да ладно, ладно! — вновь засмеялась Бяшка, хрустя между делом сырой картофелиной. — Крутите себе с Аской ваши жерновки, плечи мощнее станут!
Закончив с картошкой, Бяшка скинула кожуру в помойное ведро — коровам как раз пойдут очистки — вытянув шею, поглядела в окно.
— Тринадцатое марта[14], а снег и во дворе не стаял ещё. А в тайге лежит нерушимо, ничуть не осел даже… По всему видать, весна будет бурной. Так что не сносить мне нынче заготовленных чёртовых сапожек…
Пауза.
— А может, и вовсе нетронуты окажутся…
Бяшка взглянула на мать во все глаза.
— Ма… а вдруг они сейчас прилетят? Вот прямо сегодня?
— Ох, Бяша… — женщина покачала головой. — Так ведь и с ума спрыгнуть недолго. Не думай об этом!
— Хорошо, ма, — покладисто согласилась Бяшка. — Как там было-то, в книге… А, вот! «Я ни за что не буду думать об обезьяне с красным задом!»
…
— А, чёрт!
Что значит потомственный дворянин, пронеслась в голове у Кулика посторонняя мысль… товарищ пролетарского происхождения непременно выразился бы по матушке…
— Леонид Алексеевич, ладно, мои и ваши ноги ничего не стоят, — барон фон Гюлих в очередной раз выбрался из очередной ямы, скрытой под снегом, — ну так хоть лошадей пожалели бы! Деньги казённые плачены как-никак…
Действительно, продвижение экспедиции, вышедшей задолго до обеда, никак нельзя было назвать не только удовлетворительным, но даже и очень плохим. За четыре часа путешественники продвинулись на четыре версты, не больше. Люди и лошади совершенно выбились из сил, и было очевидно, что первоначальный план — к вечеру дойти до подножия ближайшего горного хребта, и завтра взойти на него — выполним примерно в той же мере, как и полёт на Луну.
— Нет, как ты хошь, начальник… — Охрим, отряженный на подмогу коренастый мужик с чёрной как смоль бородой сплюнул густую слюну. — Вертаться взад надо. И то ежели к вечеру сумеем.
— Моя-твоя казал, низя тайга такой время ходи! — подал голос Лючеткан. — Никак низя!
— Ты ж утром говорил, два раза тьфу!
— Э! Твоя-моя водка шибко наливай, чего хороши человек не кажи, чего его слыши хоти? Твоя моя слуши, кода моя водка нету! Тода моя шибко умный, да! Кода водка много, моя чего хошь кажи!
— Устами протрезвевших аборигенов глаголит истина, — вконец умученный Гюлих придерживал вконец умученную коняку под уздцы. — Не упорствуйте, Леонид Алексеевич.
Кулик протёр очки рукавицей.
— Ладно… Поворачиваем!
…
— … И на той планете совсем нет деревьев, а только травы. Большие-пребольшие, гораздо выше меня. И цветут во-от такие цветы! И потом вызревают во-от такие ягоды! Сладкие и вкусные, никакого сахару не надо…