— Да, папа. Входи, не мнись у порога.
Иван Иваныч плотно притворил за собой дверь, чтобы не выпускать наружу тепло — начало марта выдалось нынче на редкость морозным, словно зима в последней лютости своей старалась наверстать упущенное.
— Ничего?
— Не знаю, папа, — Бяшка поплотнее закуталась в шаль. — Как это, оказывается, мучительно, сидеть и ждать…
— Морозит тебя? — Полежаев кивнул на шаль. — Ты уж не заболела ли, Бяша?
Девушка чуть улыбнулась.
— Пора уже оставить все эти глупые страхи, папа. Не могу я здесь заболеть.
Пауза.
— Это всё тот романист выдумал, английский писатель. Как злобных захватчиков-марсиан здешние микробы заживо сожрали. Будь так, я бы в первые же дни, как вынули меня из спасательной капсулы, померла… у мамы на руках.
Пауза.
— На самом-то деле всё с точностью до наоборот, папа. Нет на Земле ни одного микроба, который мог бы причинить мне вред. Откуда? Здесь доселе таких зверей и не было сроду…
— Как гнус оборзевший, стало быть, дохнут, — Иван Иваныч был рад поддержать тему. Какую угодно, лишь бы не сидела Бяша вот так, вперив в капсулу эту неподвижный взор.
— В точности так, папа, — вновь улыбнулась девушка. — Попал в мой организм и сдох. Это у вас, у людей, всякие болезнетворные микробы за тыщи поколений успели приспособиться, как половчей вас есть изнутри.
— Хочешь совет? — спросил Полежаев.
— Давай, па.
— Брось ты тут сидеть. Ты своё дело сделала. Когда услышат, тогда и услышат. Когда пришлют за тобой, тогда и пришлют. А так-то всё сердце себе изорвёшь.
— А ведь ты прав, папа, — Бяшка улыбнулась отчётливей. — Полностью прав, абсолютно. Дел что ли в хозяйстве мало? У меня вон новый свитер тебе недовязаннный лежит, и штанишки на лето себе связать надо! Улетать собрался, а ячмень сей — верно?
— То есть абсолютно, — нарочно употребил книжное слово Полежаев. — Мы тут с Охченом ещё по паре сапожек тебе изладили.
— Ого! Спасибо! Это сколько же у меня теперь сапог? — Бяшка принялась загибать пальцы. — Двенадцать пар!
— И все со свежими подмётками, — засмеялся Полежаев. — Бегай весь апрель до полного нехочу!
— Вау!
…
Возчики, как водится, уже крепко поддатые, старательно ревели старинную народную песню. Ладно хоть не «Чёрные подковы», подумал Кулик, достали уже до печёнок своими подковами…
— Так, стало быть, не на Ванавару даже, а на сотню вёрст подале? — кабатчик, в котором следы пролетарского происхождения уже изрядно заплыли жирком благополучия, старательно протирал гранёные стаканы, точно это было богемское стекло.
— Так оно, — подтвердил Леонид Алексеевич, оглядывая прокуренное заведение, не слишком-то многолюдное.
— Так нет же коней, — смотритель заведения, конфискованного Советской властью у прежнего контрреволюционного владельца и теперь исправно работающего на государственную казну, аккуратно расставил помытые стаканы на полочку и залюбовался.
— Совсем? — Кулик добавил пару купюр к уже значительной помятой пачке.
— Совсем, — кабатчик с иронией смотрел на очкастого чудика. Учёный человек, чего взять…
Вздохнув, Кулик извлёк из внутреннего кармана серебряные часы. Часы были его собственные, однако выхода, похоже, не было. И так уже смета трещала по швам.
— А если так?
Смотритель заведения поднёс часы к уху.
— С музыкой?
— Без.
Повертев вещицу, кабатчик положил её поверх купюр.
— Всё равно нет коней, дорогой товарищ.
Он чуть наклонился к собеседнику.
— Вот наган у вас того… отличный наган…
Кулик усмехнулся.
— Это не «наган», а «маузер». Действительно отличная вещь. Вот, глядите, товарищ!
Достав пистолет, Кулик взвёл курок, примерился и нажал на спуск. Трёхлитровая бутыль с разведённым спиртом на полке разлетелась вдребезги.
— Чего творишь, товарищ! — взвизгнул кабатчик.
Широко улыбаясь, начальник экспедиции кивнул на занавеску.
— Вон там, как я понимаю, стоят четыре двухведёрные бутыли. С неразведённым спиртом, ага. Спорим, наугад все четыре кокну? Прямо через занавеску. И акт тут подписывать некому.
— Да найду, найду я вам этих клятых лошадей! Не дурите, товарищ, Богом прошу!
…
Зима, лютовавшая все последние дни, наконец-то выдохлась. И хотя ночью мороз ещё пытался продемонстрировать былую мощь, днём ликующее солнце загоняло его под коряги и вывортни, грозя в самое ближайшее время изничтожить совсем. Снег под солнечными лучами сверкал нестерпимо, споря с самим светилом.
На Тунгуске начиналась знаменитая сибирская «весна света».
Бяшка отломила сосульку, свисавшую с края крыши, осторожно лизнула её.
— Простынешь, — машинально обеспокоилась Варвара.
— Ну раз до сих пор не простыла ни разу, так, верно, и не простыну, — засмеялась девушка. — Я вот думаю… может, там мне и не придётся полизать сосулек.
Пауза.
— Может, там и снега-то никогда не бывает.
— Бяша, а ты сегодня бегать не будешь? — встряла Дарёнка, ошивавшаяся возле сводной сестрёнки.
— Сегодня ещё холодновато, пожалуй, — Бяшка подхватила сестричку на руки. — Но теперь уже скоро. Совсем скоро!
…
— Вы отчаянно смелый товарищ!
— Но тунгусы-охотники же там ходят?