Иван Охченыч, ловко щепавший лучины из соснового полена, вдруг бросил топор.
— Моя вина.
— Какая вина? — оглянулась Варвара. — Ивашка, о чём ты?
В глазах мальчишки блестели злые слёзы.
— Я Богу молился, чтобы Бяша не уходила от нас. Бог услышал. Вот её и не забирают. Не летит небесный корабль. Всё из-за меня!
…
— Ну что тут можно сказать… Вы отчаянно бесстрашный товарищ, Леонид Алексеевич. Да как вы Тунгуску-то решились переходить, ведь река вот-вот вскроется!
Завзаготпунктом рассматривал сидящих перед ним товарищей учёных со смешанным чувством восхищения и опаски. Восхищение беспримерной стойкостью советского человека, с одной стороны, а с другой… гм… как бы это сказать… ну хорошо, хоть не буйные.
— Спасибо, спасибо, Мария Михайловна! Да куда столько, я же лопну!
— Кушайте, кушайте, Витя, — похоже, жене завпункта решительный молодой человек здорово импонировал. — Разве это человечья еда, у костра да в тайге! — женщина пододвинула Сытину чашку со сметаной, в кою надлежало макать пельмени.
— А где ваш коллега, с которым вы в прошлом году трудились? — Завпунктом отхлебнул чаю.
— Э! — Кулик досадливо поморщился. — Слаб на жилу оказался товарищ. Не вынес тягот.
Александр Ермилыч даже жевать перестал.
— Он… жив?
— Ну, когда мы с ребятами нынче выезжали из Питера, вроде был жив и даже здоров. А это вы к чему? — Кулик весело блестел глазами из-под очков. — Уж не подумали ли вы, что я употребил коллегу в пищу, как беглый каторжник в царские времена?
— Кто знат, — на чалдонский манер произнёс завпунктом. — В тайге всяко случается.
Собеседники рассмеялись.
— Кстати, насчёт продовольствия и прочего, — посерьёзнел Леонид Алексеевич. — Нам, похоже, придётся у вас тут маленечко задержаться, пока реки не вскроются. Сейчас в тайгу соваться, сами понимаете, смысла нет. Но вы не беспокойтесь, средства на прокорм экспедиции отпущены в достатке, так что…
— Да не о пшене-сахаре речь, — Александр Ермилыч вновь отхлебнул чаю. — Вы же небось опять лошадей запросите.
— И запрошу. И запрошу! — Кулик засмеялся. — Но вы так уж сильно не опасайтесь, это не на всю нашу орду верхами. Лошадок нужно будет всего три. И три больших лодки. У вас возле фактории лежат кверху днищем, я приметил.
— И всё-то вы примечаете! — в голосе завпунктом прорезалась досада.
— А вы погодите, вы не спешите с ответом, дорогой Александр Ермилыч, — Кулик говорил теперь донельзя миролюбиво. — Вот прикиньте, лодки и лошадки приобретаются за счёт экспедиции. А после окончания сезона будут списаны. И поступят в ваше полное распоряжение. Безвозмездно. Ну то есть даром. Как?
На лице завзаготпунктом отразилась усиленная работа мысли.
…
— Ммуууу!
Лохматая бурая корова, задрав голову, приветствовала наступившую в кои-то веки весну радостным мычанием. Прочие её сородичи, закончив свою бесхитростную животную молитву солнышку, аппетитно хрупали изумрудную травушку-муравушку, густо лезущую из влажной земли. Ах, как вкусно! Какая прелесть! После этого обрыдшего прошлогоднего сена, наваливаемого хозяевами в кормушку или, того хуже, тошнотной прелой мочалы, выкопанной из-под мокрого снега…
Лошади, сбившиеся в свой отдельный табунок, паслись немного поодаль. И это правильно — каждый должен быть со своими. Каждый!
Бяша усмехнулась уголком губ. Каждый… должен… Если сможет.
Он не прилетел. Можно не думать об обезьяне с красным задом сколько угодно, но он не прилетел, и это неоспоримый факт. И не прилетит. Не нужно обманывать себя. Не будет никакого небесного корабля. Остаток жизни найдёныш проживёт здесь. Как лошадь, затесавшаяся в коровье стадо.
Пасти скотину, это была, пожалуй, самая лёгкая из работ на таёжной заимке. С этим вполне могли справиться хоть Варюшка, хоть Дарёнка, не говоря уже об обоих младшеньких Иванах. Вот только сегодня обязанность пастушить взяла на себя грозная богиня Огды, и никто не посмел ей перечить. Обрыдли уже за зиму домашние труды в закрытом помещении… Пастьба скотины — самое то занятие, чтобы поразмыслить спокойно…
А, собственно, о чём?
Он не прилетел. И этим всё сказано.
Staccato