Или это просто жар от костра?
Он смотрит на нее. Смотрит. Обнимает взглядом…
И она понимает, что хочет туда… К нему.
- Иногда выбор очень тяжел, Бэтти. Но мы всегда делаем выбор. Такова судьба, - говорит отец, выпуская ее из объятий. И она поднимается на ноги… чтобы шагнуть к тому, другому. К которому так тянет ее сейчас.
Ей жарко. Ей очень жарко. Словно она по-прежнему сидит возле костра. Хотя она уже открыла глаза и видит, что лежит на полу среди разбросанных книг, коробок и прочего мусора. За окном совсем темно. Ей жарко. И снова ломит в затылке. И хочется пить…
Очень хочется пить.
Она проверяет кончиками пальцев рану на затылке. Не кровоточит уже. Только неприятно слиплись волосы от запекшейся крови. Ей нужна вода. И может, здесь осталось что-нибудь из антисептиков. Она не помнит, откуда у нее рана на затылке, но ее определенно нужно обработать. Но сил нет даже встать с пола… Сил совсем нет.
Мне больно. Мне плохо… мне так плохо…
- Угу, валяться на грязном полу гораздо лучше. И сдохнуть на журнале с голыми бабами среди мусора и чьей-то блевотины тоже.
Она поворачивает голову и видит носок ботинка и рванную брючину, так истрепавшуюся, что по низу только нитки, а не ткань. Прямо у ее носа.
- Тут нет блевотины, - возражает она. А сама поворачивает голову в другую сторону, чтобы убедиться, что она права.
- Неважно… Хочешь сдохнуть так? Давай… подыхай. И будешь бродить в этой долбанной кабине. Пока какой-нибудь мудак не откроет дверь и вломит тебе прямо в башку. И будет еще одна мертвая девочка. Одной больше… одной меньше – какая разница, да?
- Фу, - она устало закрывает глаза. А он только пинает ее носком ботинка…
…и она перекатывается на другой бок. Потом видит, в углу кухни стоят банки. Стеклянные банки. А в них есть вода. Или что-то похожее. Надо просто доползти до этого угла и проверить. И она ползет. Потому что почти все силы остались в минувшем дне, когда шла через лес к этой кабине, пытаясь уйти от ходячего.
Это действительно вода. Кто-то заботливый собрал сразу несколько банок. Пять кварт и три галлона. Они стоят рядышком с кухонным шкафчиком. Вода противно теплая, но питьевая. И она готова поклясться, что это самая вкусная вода в мире. Она пьет и пьет. Все никак не может напиться. Оказывается, это настоящее блаженство – пить воду…
Потом она лежит на полу и смотрит на кусочек звездного неба, который видит через окно кухни. И снова чувствует себя живой.
Я хочу жить! Жить!
Ей по-прежнему жарко. Она чувствует, словно горит в огне. Он медленно пожирает ее, начиная с пальцев на ногах и заканчивая головой, в которой по-прежнему беснуется боль. Ей кажется, что она уже привыкла к ней. К боли. Своей неизменной спутнице…
Где вы, спрашивает она у звезд, которые мигают ей с вышины. Где вы? Почему я одна? А потом спрашивает в тишину охотничьей кабины, сама не понимая, к кому обращается.
Где ты? Где ты? Ты мне так нужен сейчас…
Утром, когда она просыпается, ей уже не жарко. Ей холодно. Ее колотит. Она пытается закрутится в кардиган, но он не помогает. И вот сейчас она чувствует невыносимую вонь, которая идет от ее тела. А потом плачет, лежа на грязном полу, свернувшись в клубок. Потому что нет сил… нет сил даже на то, чтобы стянуть с себя грязные джинсы и обтереться тряпкой. Потому что нет сил даже доползти куда-то с этого места. Господи, как это невыносимо – быть такой грязной… И такой беспомощной. На этот раз плачет. Действительно плачет. Слезы текут из ее глаз. Значит, обезвоживание уже отступает….
Ей нужна еда. Понимание этого приходит еще через день. Нужна еда. Иначе она сдохнет здесь, как сказал ей он. Она тянется к ящичкам и открывает их, переползая от одного к другому. Пусто. Совершенно пусто. Кто-то уже подчистил все. Правда, в углу шкафчика она находит рассыпавшиеся шоколадные сухие завтраки. Не больше ее горсти. Но для нее эта горсть сейчас – на вес золота. Выскребает все. Долго-долго. Надеясь еще что-то ухватить ногтями. Хотя бы крошку…
Может, в верхних что-то осталось? Но верхние ящички для нее сейчас недостижимы, как вершина Эвереста. Она пытается подняться, опираясь слабыми руками о нижние шкафчики и столешницу. Но голова начинает болеть просто невыносимо, и она садится снова на пол.
Не могу… Я не могу…
Но плакать нельзя… это силы… силы терять нельзя.
Как меня зовут? Кто я? Почему у меня рана на голове, из-за которой, видимо, так болит все? И где они? Почему они не со мной? Они ведь были… я это знаю… черт, как меня зовут?
Ей снова жарко. Невыносимо жарко. Она чувствует, как с нее градом течет пот. По-хорошему бы проползти в спальню и стащить покрывало или одеяло с постели. Но она не уверена, что такое длинное расстояние – из кухни в спальню, футов двенадцать максимум – ей по силам сейчас. У нее жар. Она проверяет пульс и ощущает, как бешено бьется тонкая ниточка у нее на запястье. Надо обтереться водой… только думает об этом и теряет сознание.
