Помолчали. И почему нельзя отмотать все на тот день, когда он стащил с себя толстовку вместе с футболкой. Тогда я почти поверила, что смогу быть нормальной. А теперь очень сильно сомневаюсь.
– Чем ты болеешь?
Мой вопрос не застал Витю врасплох, и он на выдохе ответил:
– Лейкемия.
– Ты умрешь?
– Как и все люди когда-то, – как-то напряженно рассмеялся он. – Но не завтра. Прогнозы хорошие, и пересадка в свое время прошла успешно. Просто нужно наблюдаться периодически, но это лишь подстраховка. Я здоров.
– Тебя почти месяц держали в клинике.
Говорить о чужих болячках оказалось гораздо проще, чем о своих. Я не злорадствовала. Нет. Просто больше не чувствовала себя одинокой.
– Да, такое бывает. Было подозрение на окончание ремиссии, принималось решение о повторной пересадке, но все обошлось. Я здоров, если так можно выразиться.
– Прости.
– Да ничего. Ты прости, что молчал. Должен был быть честным с тобой с самого начала.
– Ты ничего мне не должен, Вить.
Как же смущало его поведение. Мы едва знакомы, но он уже брал на себя какую-то ответственность передо мной.
– Я хочу. Ты нравишься мне, Кристина.
Витя забрал у меня чашку и взял за руки. Теплый… Какой же он теплый.
– Уверен? Я бьюсь башкой об пол, выключаюсь посередине разговора, – горько усмехнулась я.
– Ты меня не отговоришь. Пока сама не пошлешь, буду приезжать.
Он нежно улыбнулся и погладил большими пальцами мои ладони.
– Тогда буду пользоваться твоей добротой и наивностью. Приезжай, я не против.
– Вот и решили. Тем более я видел тебя без одежды, как там говорится: просто обязан теперь на тебе…
– Заткнись!.. – Пнула его босой ногой, и он снова рассмеялся.
Оставался всего один вопрос, который нужно было решить. Так не хочется портить момент, но я должна.
– Вить, ты сказал, знаешь, что со мной случилось.
Он сглотнул и отвел взгляд.
– Знаю. Уверена?
– Да.
– Хорошо. – Он крепче сжал мои руки. – Я частый гость в больничках, много чего слышу, много с кем знаком. Много спрашивал про диссоциативную амнезию, а потом про Кристину Ярцеву…
Не стала интересоваться, зачем он это делал. Затаила дыхание и ждала.
– Оказывается, такие случаи довольно редкие. А твой и вовсе уникальный. Чудо, что ты вообще выжила. Ты чудо, Крис.
Он тянул, а я не торопила. Страшно.
– Случилось ужасное. Один плохой человек сделал тебе больно четыре года назад.
Витя подбирал слова, боясь заглянуть мне в глаза.
– В каком смысле больно?
– Он… Нанес тебе тяжелый удар в основание черепа… – Парень слово протокол мне зачитывал. – Травма была мало совместима с жизнью, но ты выкарабкалась ценой воспоминаний…
– Меня избили?
Боже, какая банальщина! Я ждала чего-то жуткого, а теперь даже стало скучно. Просто избили. По голове ударили. Вот и вся интрига.
– Это сделал человек, которого ты очень хорошо знала…
Неправда! Я не знала того парня из леса! Чушь!
– На твоем теле остались его следы.
Нет! Я больше не хочу ничего слышать!
– Он… сотворил очень плохую вещь с тобой, Крис.
Витя больно сжал мои руки.
Молчи, молчи!
– Он изнасиловал тебя. Ты сопротивлялась, и тогда он… тот парень… разбил тебе голову. Ты знала его, Крис. Вы дружили.
Нет! Нет! Нет!
– Он был сильно болен. Перестал пить таблетки… Но сразу же пожалел о содеянном и вызвал скорую. Тебя спасли, а его отправили за границу на принудительное лечение.
– Это неправда!
– Мне жаль. Но тебе больше нечего бояться. Он мертв, Крис.
– Что делаешь?
Голос отца вырвал меня из привычного оцепенения и заставил лениво обернуться.
Я просматривал уже третий альбом в поисках места, откуда выпала странная фотография за тысяча девятьсот девяносто седьмой год. Крис права, это не мог быть я. У этого мальчика волосы гораздо светлее. И глаза не то серые, не то голубые. Не разглядеть, но точно не карие. Кто он такой? Возможно, следовало спросить папу и не ломать голову. Этот мальчик мог оказаться кем-то из родни или просто случайно попавшим в кадр ребенком. Вот только, когда я не увидел ни одной своей детской фотографии в возрасте двух-трех лет, мне стало не по себе. Снимков родителей за то время и раньше тоже не нашел. Вообще ничего, даже свадебных фото.
– Хотел привести все в порядок. Утром распихал как попало.
– Оставь. Я сам… – Папа довольно грубо вырвал у меня альбом. – Маме помоги.
Дерьмо. Я же принял таблетки! Почему паранойя только нарастает? Хочу орать на отца, разбрасывая вещи, заставить объяснить все. Кто этот мальчик? Где мои детские фотографии? Почему меня не отведут к нормальному врачу? Вдруг я здоров? Хочу быть обычным подростком, хочу быть с Крис.
Но вместо этого лишь киваю и иду на кухню.
Мама что-то готовит. Сколько помню себя, она всегда стоит спиной и занимается своими делами, словно хочет срастись с кухней или гладильной доской, перестать быть человеком и моей матерью. Это больно. Чувствую себя виноватым. Я виноват в этом. Скорее всего, моя болезнь сделала их такими. Но фотографий прошлой жизни нет, мне не с чем свериться. Были ли они счастливыми когда-то?
– Тебе помочь? – спрашиваю, заранее зная ответ.
