Гай отрицательно качает головой, отказываясь. Я даже вижу, как его пальцы сжимают край рубашки, словно кто-то способен подойти сзади и снять её с него, выставляя напоказ спину.
Я встаю с дивана и медленно подхожу к нему.
– Покажи, – снова требую. – Покажи мне её.
– Нет, Каталина. Закроем эту тему.
Я кладу ладонь на его руку. Могу поклясться богом, что он вздрагивает от моего прикосновения.
– Я не уйду, пока ты не покажешь, – голос у меня выходит уверенный. – Я серьёзно.
Гай поднимает на меня свой взор. Глаза горят каким-то едва заметным страхом, а губы сжимаются в тонкую линию.
– Ты уверена в том, что хочешь заглянуть в мою душу? – спрашивает он. – Ты только что изъявляла желание меня никогда не знать.
– Раз неизбежное уже случилось, поздно поворачивать назад, – говорю ему я.
И тогда Гай словно решается.
Его пальцы тянутся к пуговицам. Я задерживаю дыхание, когда он расстёгивает их по одной, обнажая грудь. А потом рубашка спадает, и я в полной мере вижу всё: его подтянутое тело, каждый отточенный мускул, татуировки. На его левой руке чуть выше запястья взлетает птица Феникс, которую я уже видела, посреди груди виднеется большой крест, а от левого бедра почти к самой подмышке ползёт распахнувшая пасть чёрная змея, образуя волнистую чёрную линию на боку. Ровно посередине, на подвздошной кости, там, где сидят чёрные боксеры и штаны, я вижу небольшую, но ясно читабельную надпись:
бездна взывает к бездне[8]
Не дав мне возможности ещё детальнее всё рассмотреть, Гай разворачивается, наконец демонстрируя мне то, что я так хотела лицезреть.
У меня сердце падает вниз от увиденного.
По всей его спине расползаются небольшие округлые шрамы с неровными, словно рваными краями, которые будто обработали паяльником. Их так много, что я невольно задумываюсь: при каких вообще обстоятельствах можно было их получить?
– Что это? – хрипло спрашиваю я.
– Доказательства моей слабости, – отвечает мне холодный голос Гая. – Я рос в мире убийц, жил с убийцей в одном доме с рождения, и было ожидаемо, что вскоре подобное потребуется и с моей стороны. Отец бросал к моим ногам предателей, должников, нежеланных… Всех, кого он считал лишними. А потом приказывал пытать. Пытать до тех пор, пока они не задохнутся от боли. – Его голос, до этого спокойный, теперь переходит в слабый, едва слышный. – Впервые это произошло на моё двенадцатилетие. В мой день рождения он приказал мне казнить одного человека на глазах у его семьи. От меня требовалось отсечь ему голову. Я не смог этого сделать. И тогда отец велел мне снять рубашку и подставить голую спину. В руках у него уже была сигара.
Ему не нужно продолжать, чтобы я поняла, что произошло далее. Сердце сжимается до боли, у меня начинают дрожать руки и потеть ладони.
А Гай продолжает:
– Он потушил о мою спину первую сигару. Держал её до тех пор, пока она не потухла окончательно. Мне запрещено было издавать хоть звук. Пришлось вонзить зубы в губы до крови, потому что я смертельно боялся разозлить отца сильнее. Когда я встал, он сказал, что впредь моя спина будет напоминанием о моей слабости. О слабости, которая не дозволена тем, кто был рождён с кровью Харкнессов. С тех пор он называет мою спину Доской наказаний.
У меня пересыхает во рту. Перед глазами живо появляется двенадцатилетний Гай, совсем ещё ребёнок, с задранной кофтой, подставивший спину родному отцу, который безжалостно тушит о него сигары. А детская кожа лопается от ожогов и ещё долго болит и медленно заживает.
Тот случай был не единственный. Шрамов у него очень много.
Я пячусь назад, не зная, что больнее осознавать: сам факт того, что ему вообще пришлось подобное пережить, или то, что это всё сделал с ним его родной отец?
– Мне так жаль, – тихо шепчу я, борясь с подступающим к горлу комом. – Правда, жаль…
Он поворачивается обратно.
Мне становится дурно от того, что я буквально заставила его пережить те ужасные события вновь. От нахлынувшей волны сожаления я опускаю голову, понимая, что никогда не знала подлинную историю Кровавого принца, которого таковым сделал его отец. Ведь если с детства учить ребёнка убивать, кто вырастет в итоге?
– Никто не заслуживает подобного отношения к себе, – продолжаю я, пока голос дрожит, выдавая всю мою ничтожность. – Никто. И ты тоже. Я…
– Может быть, однажды я верну тебе твою жизнь, – говорит он. – Может быть, однажды тебе не придётся больше знать, кто я такой. Возможно, ты забудешь всё, что произошло с тобой по моей вине, Каталина, но я хочу, чтобы ты знала: ты дала мне веру в то, что мир необязательно такой мрачный, каким он был для меня всё моё детство и оставался таким и по сей день. Что, оказывается, в нём есть место и для света. – Гай касается моей руки, тянет к себе мою ладонь, перебирает пальцы. – Вот почему я не смог исполнить свой долг перед теми, кого до смерти боялся. Потому что ты разбудила в моём сердце то, что я смело могу назвать любовью, хотя мне всю жизнь внушали, что её нет. Может, я просто чокнутый, но мне нравится таким быть, если это в итоге спасёт тебе жизнь.
