Мир переворачивается вверх-дном. Я не чувствую уже опоры под собой, я просто парю где-то в небе. А поцелуй такой влажный и полный страсти, что всё моё тело ноет от желания и вожделения. Гай Харкнесс стал единственным человеком, кто привнёс такие непривычные мне ощущения. Наверное, поэтому я никак не могу забыть его касаний.
Шоколад с моих губ уже исчезает благодаря языку Гая, и наш поцелуй теперь получается со вкусом шоколада с ореховыми нотками.
Его руки укладывают меня на сиденье, прижимая к кожаной поверхности. Гай нависает надо мной сверху, и висящая на нём холодная цепочка касается моей шеи, потом части груди, когда его голова вдруг опускается ниже. Он отрывается от моих губ, целуя кожу на шее, а я протестую против этого, не желая разрывать контакт так рано. Я хватаю его за лицо и притягиваю обратно, шипя:
— Нет, нет, нет... Целуй меня в губы... Пока мне ещё недостаточно.
— Каталина... — шепчет он, его дыхание такое громкое и сбивчивое, что я принимаю его за стон. И от этого у меня внизу живота снова приятно тянет. Точно также, как в те дни, когда я ещё не знала страданий и по-настоящему любила Гая, не зная, кто он и зачем пришёл в мою жизнь. — Каталина, боже...
Я притягиваю его к себе ближе за ворот рубашки, снова впиваясь в губы. Его руки по обе стороны от моего лица, они опираются на кожаное сиденье подо мной, окна вокруг нас запотевают. Я пытаюсь не раздвигать ноги, вопреки желаниям, отчаянно свожу их вместе, иначе просто сойду с ума.
Моё сердце горит. Оно как раскалённый уголёк пылает где-то у меня в груди, согревая всё моё тело.
— Я так... — еле выговариваю я, отрываясь от его губ. — Господи, я так хочу тебя. И я никогда не знала, как это чувствуется. Гай, я...
— Каталина, нельзя, — вдруг говорит Гай, неожиданно схватив меня за запястья и прижимая их к сиденью. — Мы не можем.
Мне хочется кричать от досады и отчаяния, хоть я и понимаю, что действительно не стала бы доводить это дело до конца. И Гай это тоже знает. А иначе зачем останавливается?
— Потерпи, — улыбается он вдруг, всё также громко дыша и нависая надо мной. Я чувствую его ноги у своих бёдер.
— Потерпеть? — выдыхаю я.
— До своего восемнадцатилетия, — добавляет он тихо.
Я открываю глаза и хмурюсь:
— А что будет после моего восемнадцатилетия?
— Всё, что ты захочешь.
И на этом он решает закончить разговор и слезть с меня, пока я, разочарованно продолжая лежать, смотрю на то, как он выходит из машины и возвращается на своё место за руль, поправляя растрёпанные волосы и помятый из-за моих пальцев ворот рубашки.
Очень глупо и безрассудно, но я не могу отрицать очевидное. И заметить, когда всё изменилось, я тоже не могу.
И не признаю, что всё ещё его немножечко ненавижу.
* * *
