Мама, вернувшись домой с работы вечером, достала из холодильника салат и быстро съела его, после чего устроилась на диване и начала читать книгу. Она сидела, держа голову прямо и сдвинув очки в черной оправе на кончик носа. Мама всегда держала осанку. В отличие от папы, который явно заработал себе синдром «черепашьей шеи»: спина сутулая, а шея и подбородок вытянуты вперед. Поэтому фотографии, на которых родители Мирэ были запечатлены вместе, выглядели несколько неестественно. Мама и папа были как два совершенно разных существа, волей случая оказавшихся рядом. Хорошая осанка Мирэ была результатом наблюдения. Вглядываясь в семейные фотографии, которые когда-то висели в гостиной, она поняла, что даже маленькое различие может сделать людей похожими на представителей разных видов.
Мама не отреагировала на появление Мирэ в гостиной, лишь перевернула страницу книги. Она всегда была такой. Надеяться на хоть какую-то ласку с ее стороны было напрасно – можно было легко разочароваться. Мирэ не чувствовала обиды на мать из-за такой отстраненности, возможно, потому, что мама была первым человеком, которого она увидела после рождения, или потому, что, хочет она того или нет, она походила на нее. Мама проявляла теплоту, только если ее настойчиво об этом просили. Но папа не мог смириться с этим. Поженившись после двадцати лет жизни как два разных человека, стать единым целым они не смогли. Папа, который тут же подходил к двери комнаты, заслушав первый же вздох Мирэ, тяжело принимал холодные ласки мамы. Теперь Мирэ понимала, что в их расставании не было ничьей вины, и чувствовала не разочарование, не гнев – лишь тоску.
Мирэ села на край дивана, посмотрела на обложку книги, которую читала мама. Это был последний том из серии про побег из лабиринта. Мама не ограничивала себя в выборе жанров. Она читала все что могла, начиная с детских сказок и заканчивая хоррорами. Она читала быстро и помногу, поэтому бумажные книги брала в библиотеке, а покупала только электронные. Если бы электронные книги были физическими объектами, в доме не осталось бы места, чтобы и шага ступить. Когда Мирэ окликнула маму, та подняла голову, встретилась с дочерью взглядом и спросила:
– Предстоит долгий разговор?
– Может быть.
– Тогда подожди немного. Я дочитаю эту главу.
Прошло совсем немного времени, и мама положила закладку в книгу и закрыла ее. Возможно, другие матери и дочери сначала бы расспросили друг друга, как прошел их день, или затеяли бы длинный разговор обо всем на свете. Но Мирэ было сложно начинать разговор с мамой: этому способствовал ее неприветливый характер. Хорошо, что мама не ждала от нее чрезмерной ласковости и нежности. Так что Мирэ пропустила формальности и сразу перешла к делу. Это был любимый способ ее матери вести беседу: говорить прямо и без обходных путей.
– Что случилось с Пак Вону? – спросила Мирэ.
Мама нахмурилась. Одна ее бровь приподнялась чуть выше другой.
– Почему тебя это интересует? – ответила вопросом на вопрос мама.
– Разве я не могу просто так интересоваться? – не сдалась Мирэ.
Взгляд мамы довольно четко выражал ее подозрение, что спрашивает Мирэ явно не просто так. Однако ее выражение лица изменилось на более спокойное, как будто разговор стал для нее интересным. Мама положила книгу на стол, показывая, что готова полностью участвовать в беседе. Мирэ начала сожалеть о том, что вообще подняла эту тему.
– Мне не кажется, что это просто внезапный интерес, – сказала мама.
– Разве? – ответила Мирэ неуклюже.
Мамин взгляд упал на ее руку. Кровь остановилась, но палец все еще оставался предательски покрасневшим. Мирэ прикрыла его другой рукой.
– Наин приходила из-за этого, да? Она что-то узнала?
– Ничего она не узнала. Это было несколько лет назад.
Наин солгала. Почему и для чего – Мирэ не знала, но это был факт. Как дочь полицейской, она также знала, что лжесвидетельство является преступлением. То, что Наин, не знавшая Пак Вону, пришла в полицию и заявила, что знает что-то о его исчезновении, уже можно было расценить как лжесвидетельство. Поэтому Мирэ решила скрыть правду. Она не могла напрямую спросить Наин: возможно, у подруги были свои причины. Но, смотря в глаза матери и продолжая врать, Мирэ чувствовала себя соучастницей преступления. Мысли о том, что Наин даже не подозревает, как она борется за нее, вызывали у Мирэ смешанные чувства.
Мама, как бы отступив на шаг, откинулась на диван, ожидая, что Мирэ скажет дальше. К счастью, она не стала давить. Если бы она решила допросить ее всерьез, Мирэ, возможно, призналась бы или разозлилась на маму за Наин.
– Тогда сказали, что он сбежал. Почему сбежал, а не пропал? – спросила Мирэ.
– В Южной Корее трудно посчитать семнадцатилетнего мальчика пропавшим без вести, – отозвалась мама.
Повисла небольшая пауза.
– Почему? До сих пор никаких новостей нет.
– Потому что это определенно был побег. Его не похитили, не было звонков с требованием выкупа и тело не нашли.
– Почему ты такая жестокая?
– Разве закон может быть добрым?
Мирэ смотрела на горько улыбающуюся мать и молчала.
