В жаровницах вспыхивает огонь. Порыв ветра колышет ткани и полотна, вихрь, вызванный сквозняком, кружит и уносит быстро тухнущие огоньки. Огнекудрые бестии, выхваченные светом, исходящим от пламени, гротескно выделяются на фоне слабо различимых во тьме. Звучит жуткая какофония, сопровождаемая экспрессивным пением. Словно бы какой-то мрачный оркестр из тёмных духов исполняет нечестивую симфонию на расстроенных инструментах. Из глубины мрака появляется тварь, словно бы созданная из множества прочих, и имя им — Легион, потому что их много. Она открывает свою громадную пасть, демонстрируя белые пилы зубов, и узнаёт в страннике поэта, который, подобно Орфею, спустился в эту Бездну в поисках своей музы. Тварь указывает на статуи и объясняет, что все эти уроды некогда были полны жизни и чаяний и бродили по дивному красивому миру. Ожившие произведения. Но он бросил их, и все они — либо были начаты и брошены своим автором, а затем позабыты, либо испорчены тем, что он предал свои идеалы. Каждый художник, не столько даже в прикладном, сколько в более широком, мировоззренческом смысле, по словам жуткой твари, однажды попадает в тот мир, который он фактически сотворил своими стараниями. Не такой, какой ему хотелось бы видеть, а такой, каким он фактически является. И если в его произведениях предавались Правда и Красота, воспевались пошлость, низость и грязь, то он своими руками превратил райский пруд в гнилое болото, где отныне и найдёт своё последнее пристанище.
Скарамучча содрогается от ужаса и, вопрошая во мрак, начинает спрашивать, где находится его муза, куда она пропала, покажет ли она путь из мрака. Зло рассмеявшись хохотом множества голосов, тварь отвечает, что она — и есть его муза. Вернее то, во что он её превратил своим отношением к тому дару, который был ему дан свыше.
Лежа в тени страха, герой умоляет дать ему новый шанс и, набравшись смелости, бросается на обезображенную тварь, которой стала его муза. Решительными и резкими движениями он снимает с неё все уродства, обнажив под ними условно юную и условно прекрасную Коломбину, его служанку и подругу.
Короткая пьеса подходит к концу. Занавес опускается. Спектакль завершён. Актёры выходят на поклон. Маски сняты. Но игра, как и жизнь, продолжается…
Поэт это скорее тот, кто вдохновляет, чем тот, кто испытывает вдохновение.
Склад его ума был вполне заурядным для гения. Довольно эрудированный, слегка сумасшедший, несколько эксцентричный, обладающий оригинальным взглядом на многие вещи и смелостью его отстаивать. Он так же, как и все прочие типичные гении (начиная с античных времён и заканчивая его современниками), выделялся в серой массе и был обречён занять полагающееся ему место в огромном ряду тех, чью биографию будут зачитывать со страниц учебников, а памятники ставить в местах, где он проживал хотя бы недолгий период времени. Всего лишь очередное лицо и ещё одно имя в бесконечном списке всевозможных Данте, Караваджо и Генделей — и не более того. Впрочем, казалось, что даже это ни капли его не угнетало.
Он не был по натуре гордецом и, более того, в принципе, не считал кого-либо хуже себя, полагая, что людям даны свыше различные склады мышления, дары и наклонности во исполнение различных целей и задач. Таким образом, заботиться нужно было не о том, чтобы превосходить кого-то в той или иной черте, но о том, чтобы исполнить те цели и задачи, во исполнение которых были даны определённые предпосылки. При этом не забывая, что и они, опять же, являются не самоцелью, но частным аспектом в вопросе исполнения глобальной цели служения Творцу. И коль скоро в человеке не было ничего благого, сверх заложенного Создателем (хотя раскрытие заложенного и требовало усердия со стороны человека), — гордиться своими талантами было равнозначно, в его понимании, тому, чтобы гордиться цветом глаз или количеством ушей.
Обладатель нафабренных усов и камерного баритона, он то и дело напевал близкие сердцу мелодии из низкопробного водевиля. Незатейливые, но приставучие и весёлые. Они помогали ему найти вдохновение, когда он настраивался на рабочий лад во время творческих перерывов и осмысления написанного. С этой же целью он, помимо всего прочего, проводил время со своей ненормальной истеричной музой, чьё тело источало аромат пота вперемешку с дешёвым парфюмом.
Иногда, правда, он мог исполнить в полный голос свои любимые арии Риголетто или графа ди Луны из опер Джузеппе Верди, но коль скоро далеко не все окружающие разделяли его музыкальные пристрастия, это случалось сравнительно редко.
В его скромном жилище обитала мышь, и писатель время от времени оставлял у её норки кусочки бесплатного сыра — причём, безо всяких мышеловок.
