– Я поехал повидать друга. Это был незапланированный вояж. Мы не виделись много лет, а тут выпал такой счастливый случай – я узнал, где он живет, и позвонил. Это мой друг детства, представляете? В одной речушке купались, из одной, можно сказать, песочницы… И он теперь живет в Париже! Дизайнер, уехал много лет назад… интересный такой тип, еще мальчишкой был не такой, как все!
– Это он вас с ней познакомил? – осторожно спрашиваю я.
– Нет… совсем нет! Я познакомился с Лин самостоятельно. С другом мы уже и повидались, и наговорились, и распрощались… Рано утром я должен был вылетать обратно, но, будучи под впечатлением встречи и воспоминаний, не мог заснуть. И я вышел прогуляться… Париж ведь никогда не спит, знаете?
Да, я это знал. Я бывал в этом непростом и неоднозначном городе, в который либо влюбляешься безоговорочно, либо так же безоговорочно его отвергаешь. Я кивнул.
– Она сидела на ступеньке какой-то лестницы, сняв туфлю, и рассматривала свою стертую пятку. В другой раз я бы не остановился, но чисто случайно у меня в кармане оказался пластырь, и я его ей предложил. Просто достал и протянул, поскольку совсем не говорю по-французски. Но она взяла и сказала «спасибо». Сказала по-русски – наверное, потому что была очень расстроена и не могла дойти куда хотела со своей окровавленной пяткой… Ну и все… Мы разговорились и познакомились. Я поймал такси и отвез ее в отель. Она хотела как-то отблагодарить меня, я рассмеялся и сказал, что могу повезти ее обедать или ужинать – если ее устроит мое общество, – когда она случайно окажется в том городе, где я живу. Но она тоже в нем жила – в нашем с вами городе! Хотя чего удивительного – полтора миллиона человек… Половина из которых запросто могла бы оказаться в Париже! Я сам дал ей свой телефон… она, как мне показалось, не собиралась давать мне свой номер. А позвонила она только через месяц или полтора… Сказала, что все вспоминает этот случай, – как удивительно, что мы оказались из одного города. И что это не идет у нее из головы. А звонит просто, чтобы еще раз поблагодарить…
– А если кто-то нарочно подсунул вам эту девушку? Если конечной целью было именно похищение вашей коллекции? – напрямую, без обиняков задаю вопрос я.
– Меня уже об этом спрашивали! И я тоже об этом думал… но! Столько факторов должно было совпасть! Незапланированная поездка! Париж! Мое вечернее возбуждение… еще одна незапланированная прогулка… пластырь, в конце концов! Нет… судьбе было угодно, чтобы я его потерял… – Он повернул ко мне расстроенное лицо и пояснил: – Перстень Борджиа. Я очень им дорожил. Он был началом… точкой отсчета… и подарком очень дорогого мне человека. Я действительно готов был потерять все – кроме этой вещицы. И они его не найдут. Нет, не найдут! Они вообще ничего не найдут, – мрачно закончил он.
Мне бы хотелось не согласиться с ним, но, увы, я был точно такого же мнения.
Послушникам не должно было так смотреть на женщин, а особливо на незамужних девиц, но Артемий просто глаз не мог отвести от младшей полковничьей дочери – Анны. Вторая, Софья, была тоже хороша и, может, даже красивее этой, но глаза почему-то возвращались и возвращались к Анне – причаровала она послушника, что ли? Или потому что тем страшным утром, когда из людской принесли умершего такой странной и жуткой смертью посыльного, Артемий увидел девушку не как положено – в полном облачении, с глазками, потупленными долу, – а в одной сорочке, простоволосую и босую…
Полковничья дочь сорвалась бежать вниз, после того как выглянула из своей светелки и увидела скорбную процессию с телом погибшего, двигавшуюся к господскому дому.
– Маркел! – только и крикнула она и бросилась вон, опрометью скатившись по крыльцу – белая рубаха просвечивала на ярком восходе, обрисовывая девичье тело такой соблазнительности и округлости, что Артемий даже зажмурился. А когда открыл глаза, то увидел: не добежала полковничья дочь, упала от ужаса в пыль. Рассыпались ее тяжелые волнистые медно-красные волосы, укрыв почти всю, вместе с рубахой…
Следом из дома уже топотали сенные девки, поспешала вторая сестра, София, крича той, что лежала без чувств и слышать ее никак не могла:
– Это не он! Это не он, Анночка, это не он!
