– Зачем вы все это сделали?! – прорезал наступившую внезапно мертвую тишину, когда «упырь» медленно, обхватив голову, поднимался на колени, звонкий, полный боли голос Анны. – Зачем вы всех нас опозорили?! Зачем память батюшки осквернили?! – Девушка в душевной муке зажала у горла края плата и заплакала. Казалось, за эти косы, за медовые глаза, из которых катились крупные слезы – должно быть, тоже медовые, а не соленые, как у всех людей, – Артемий мог бы жизнь отдать… Но жизнь его с младенчества была предназначена Богу – он был ему обещан, предопределен, уготован за другое чудо, за спасение своей семьи, и был обязан отслужить, жизнь свою отдать Богу… Потому что его семье было явлено настоящее чудо, когда умирающий внезапно исцелился и поднялся – то, за что стоило посвятить себя Богу, навсегда… истинное чудо – а не вот такое! А тут был только обман, нехороший обман, некрасивый, подлый – права была негодующая дочь покойного генерального обозного. Позор и осквернение, да!
– А вот и глаз красный, что тому бедняге привиделся. – Отец Мисаил ткнул пальцем в перстень на руке брата полковницы. – Ты гляди-ка! Так и светится, так и горит!
Огромный красный камень в золотой оправе и в самом деле горел и сиял – отполированный, со зрачком-огонечком внутри, он отражал свет факелов и свечей и, казалось, ловил взоры и заглядывал прямо в глаза…
– Бесовская вещь! – поежился отец Мисаил.
Внезапно и владыке Иоанну стало не по себе от красного взгляда камня: пристального, странного… и впрямь будто очеловеченного!
– Прежде чем связать, снимите-ка с него это! – приказал он. – Да осторожнее! Читывал я про такие штуки… там внутри может быть колючка с ядом или тайник с порошком.
Артемий сразу вспомнил ярко-красный вспухший рубец на шее погибшего недавно молодца – вот оно от чего, оказывается! Яд был в кольце или еще в каком орудии, которым пользовался «упырь», а вовсе не в щавеле, растущем у колодца! И еще яд был в суеверии… И в обмане, который так и сочился из этого смотревшего исподлобья человека, тоже был яд!
Уезжать и увозить накрепко связанного и спутанного крепкими веревками брата полковницы собирались завтра. Сегодня же архиепископ решил отслужить благодарственный молебен в церкви и дать наставления воспрянувшей пастве, среди которой еще не все слыхали – да и те, кто слыхал, не уверовали, – что страшного кровососа и оборотня не существовало вовсе, а губил и пугал людей не кто иной, как сам Борис Петрович, шурин покойного обозного.
– Да как же вы поняли, владыка, что это он?! – все вскрикивал восторженно отец Мисаил.
– Я и не знал, что это он… сразу-то не догадался, – великодушествовал архиепископ. – Но только одно непреложно понял: морочит всех кто-то из своих. На кого собаки не кидаются и кто снаружи не заходит, потому как не дух это бесплотный и не привидение, а живой человек! У ворот же охрана, и ров, и забор неперелазный. И сообщник у негодяя тут должен быть… непременно должен быть! Не зря ж мы шкуру-то медвежью за частоколом нашли! Пока он внутри орудовал, тот снаружи, обряженный аки шатун, ходил и собак отвлекал, псы-то как скаженные и выли! Сбежал его помощник, жаль, не изловили мы его. Ну, это дело уже и не наше… вызнают теперь, кто пособлял, и накажут всех душегубов как должно! А Бориса Петровича я уж потом подозревать стал. Человек-то он с виду и богобоязненный, и почтенный, но!.. – Владыка строго поднял кверху длинный перст: – Не всякому почтенному наружно человеку верить надо! Поговорил я с домашними доверительно, да вот что и узнал: сватался Борис Петрович к Анне, младшей дочери, еще при жизни Василия Касперовича, да тот ему отказал. И не потому, что церковь разрешения на родственный брак не дала бы – в этом случае как раз венчаться можно, брат Марье Васильевне он был троюродный, – но ненадежный человек Борис Петрович, с изъяном! Полковник хорошо его знал и дочери такого мужа не желал. Игрок был Борис Петрович невоздержанный – отцовское достояние в зернь, кости и об заклады проигравший. К тому же возмечтал он найти философский камень, олово и свинец в золото обращавший, дабы восполнить свои былые богатства. На то его мечтание пустое и на колдунов-алхимиков, обещавших вот-вот ему камень добыть, он остаток денег и спустил. А за Анной большое приданое давали. Да дело и не в приданом, думаю, а больше в самой девице, которая в возраст вошла и стала такой вот раскрасавицей…
Да, это Артемий понимал, как никто другой: у Бориса Петровича и ноги подогнулись, когда он приехал и увидел ее красоту несказанную. Но вился рядом с той, кого возалкало его естество, жених невеликого роду и к тому же гол как сокол… но как сокол же отважен и храбр. Достойный, словом, жених, не чета Борису Петровичу!
