Всадник соскочил с лошади, и она перевела дух. Вцепилась побелевшими пальцами в раму с мелкими стеклами, хватала ртом застоявшийся, раскаленный, пахнущий голубиным пометом воздух…
Спешившийся был совсем молодой человек, почти мальчик, как ее сын Джованни, – наверняка старая карга посылала за чем-то из замка… не за новостями ли о том, другом черном вороне? И если сейчас она не поторопится, не решится, то дождется того, кого так боится! И тогда ее собственный труп, раздутый и покрытый синими пятнами, завернут в саван и спешно снесут в фамильный склеп, задвинут каменной плитой, на которой выбьют надпись: «Лукреция, герцогиня д’Эсте, так и не родившая законного наследника». Нет, не дождетесь! Женщина гордо вскинула голову: она сделает это! И она заставит Альфонса любить ее… любить не за огромное приданое, не за мальчишески стройную фигуру и не в полной темноте, когда легко принять одно за другое и обмануться! Она заставит мужа любить ее по-настоящему! Подарить ей детей… много детей! Потому что дети – вот настоящее бессмертие, а не смутное вечное блаженство или вечная мука… Вечная мука – это тут, на земле. Даже ее отец, папа римский, наместник Бога, который наверняка должен был бы знать, не верил ни в ад, ни в рай – и уж ей-то он сказал бы правду! Однако сейчас она и так знает ее, эту правду… и правда в том, что надо торопиться. Сейчас… сейчас – или никогда! Нечего лить слезы и ждать, нечего думать, что муж вернется из военного похода, выслушает ее и поверит ей, а не собственной матери, которой всегда смотрел в рот. Нужно ударить первой – или самой стать жертвой и дать убить себя. Ее отец убил многих, очень многих… а она убьет один раз – и только ради себя самой. Нет, она сделает это ради будущих детей! И это все, все оправдает!
Она рванула с шеи бархатный мешочек, и прочная цепочка тонкой венецианской работы не выдержала, лопнула. Вот оно… здесь. Здесь то, что было тебе обещано, что ты хотел больше всего, ты, посланец смерти, черный ворон! «Однако хватит ли яда… и остался ли он там вообще?!» – резанула вдруг мысль, и она затеребила ладанку, пытаясь ногтями разорвать швы, вынуть заветный перстень прямо тут, чтобы удостовериться!.. – но затем опомнилась и, уже не оглядываясь, почти побежала в свои покои, крепко сжимая в руке чью-то смерть – и свою собственную жизнь.
– Истинно вам говорю – последние времена настали! Конец света приближается! Содом и Гоморра берут верх над верой! – Старая кормилица мужа, доживающая свой век в замке на покое, поднимает вверх узловатый указательный палец. Ее тень, которая еще страшнее и уродливее старухи, корчится и кривляется на стене.
Слуги слушают, разинув рты. Лукреция, усмехнувшись лишь уголками губ, проскальзывает, будто привидение, не замеченная никем. Конец света? Это мы еще посмотрим! Кажется, для нее, Лукреции, это не конец, а именно начало… начало!
Она бежит к себе окольным путем, никого больше не встречая, бежит легким, ликующим шагом: оказывается, убивать так легко, так приятно! Совершённое пьянит ее без вина, которого она почти не пила, кружит голову, заставляет быстро биться сердце… Внизу живота она также чувствует нарастающее возбуждение, какое испытывает обычно с мужчиной. Сейчас же она переживает это от одной мысли о сделанном… от повторяющейся и повторяющейся мысли, которая движется в ней, словно мужское естество, нарастая и наполняя ее всю… «Я это сделала, я это сделала, я это сделала… Я это сделала!» Тело пронизывает сладостная судорога, она запрокидывает голову и стонет, затем в изнеможении, не дойдя до свой комнаты, садится прямо на пол. В голове нарастают гул и звон… Но нельзя сидеть тут, нельзя, чтобы ее застали в таком виде, нельзя, чтобы ее вообще просто увидели этой ночью! Потому что… потому что она это
– Моя дорогая матушка, я хочу с вами поговорить, – почтительно склонив голову, прошелестела она.
Герцогиня удивленно вскинула брови: Лукреция? В такое время? Когда она уже отпустила камеристку и почти лежит в постели? Неужели девчонка что-то пронюхала, или пришла жаловаться, или что-то требовать, или?..
В комнате горит всего одна свеча, но из окна струится такой яркий, почти осязаемый лунный свет, что и этого жалкого огонька не нужно. Герцогиня видит, что невестка взволнованна и бледна. Эта белобрысая копия своей матери, шлюхи из шлюх, плохо выглядит… Самое время девчонке подхватить какую-нибудь хворь, чтобы она не вешала на себя еще и это смертное прегрешение. Только эти Борджиа сами не умирают, нет! Кровь простолюдинов… крепкая закваска крестьян и погонщиков мулов… ничего… пусть будет грех. Она, глава рода д’Эсте, собирается жить еще долго… она этот грех отмолит!
– Я устала, дочь моя. – Герцогиня, тяжело ступая, недовольно поворачивает от ложа под богатым балдахином к креслу. – Уже поздно. Надеюсь, ты побеспокоила меня в такой час по важному делу?
