Она возвращается к излюбленному месту свекрови и, проведя рукой над ее бокалом с вином, нажимает на выступ перстня. Камень уходит в сторону и слегка бьет ее по пальцам с внутренней стороны ладони. Порошок высыпается из тайника, который она молниеносно захлопывает. Лукреция берет с кресла подушку, уважительно подсовывает ее свекрови и почти бесплотной тенью пристраивается рядом.
– Патер ностер кви эс ин целис…[1] – гудит старуха, и Лукреция послушно вторит:
– Санктифицэтур номен ту-ум…[2]
«Отче наш, сущий на небесах… ты все видишь и все прозреваешь… я не могла поступить иначе! – думает она, в то время как губы шевелятся сами по себе, не сбиваясь в словах, знакомых с самого детства. – Прости мне этот грех, потому что ты тоже знаешь: иначе она убьет меня…»
– Ну хватит! – Тучная герцогиня кряхтит и, тяжело опираясь на ее руку, поднимается. – Утром мы еще поговорим… и помолимся, если ты захочешь! – обещает она. – Проводи-ка меня до кровати…
Лукреция послушно подхватывает ее, но старуха внезапно вспоминает: вино! Оно налито и не выпито! Дорогое вино, за которым она сегодня посылала мальчишку! Если не выпить, за ночь в него налетит мошкары…
Она поворачивает к столику и берет с него свой бокал. По привычке отламывает кусочек бисквита, чтобы дать ворону, но тот уже спит, нахохлившись и втянув голову между крыл. Лукреция замирает: мать мужа немолода и может умереть от чего угодно, хоть и от удара, который часто настигает таких полнокровных особ, но мертвый ворон рядом!.. Это обстоятельство кого угодно может навести на дурные мысли! К ее облегчению, старуха швыряет бисквит обратно в серебряную корзиночку, затем подносит кубок к губам и смакует. Вино превосходное! Стоит денег, которые она за него заплатила!
Лукреция не отводит взгляда и тоже пьет. Вино слишком сладкое, приторное, она такого не любит.
– Спокойной ночи! – говорит ей свекровь, затем усмехается и, покачиваясь, идет по лунной дорожке к кровати. Вино уже ударило ей в голову: не нужно было пить так много! Свет меркнет в ее глазах – должно быть, невестка, перед тем как уйти, задула свечу… хорошо, иначе снова пришлось бы вставать или звать прислужницу… Потому что на огонь летят москиты и огромные караморы… подлетают к ее лицу, сосут ее кровь, мерзко касаются кожи цепкими лапками… жужжат… жужжат… В голове нарастает непонятный звон – нет, она много выпила, так нельзя! Нельзя… нельзя… нельзя дать этой твари уйти в монастырь! У них уже нет ее денег… а то, что осталось, она не отдаст! Ни за что не отдаст! Кроме ста золотых, которые уже приготовлены в мешочке… черном бархатном мешке… черном как ночь… Куда подевалась луна? Почему она ничего не видит?! Лукреция! Позови кого-нибудь! Почему эта девчонка ушла?!.
Герцогиня хочет крикнуть, позвать на помощь – но уже не может. Она хрипит, ее тело дергается, глаза закатываются, рот перекашивается… Ворон недовольно ворочается на своем месте: что за ночь! Он слишком стар, чтобы ему постоянно мешали спать! Ворон топорщит перья и собирается недовольно каркнуть, но мешающие ему звуки внезапно стихают, и он, уже ничем не обеспокоенный, безмятежно спит до самого рассвета.
Тот, которого старая герцогиня д’Эсте так и не дождалась, приезжает в замок через два дня. В парадных покоях его встречает молодая герцогиня д’Эсте, вся в черном.
– Вы не хотите попрощаться с матушкой? – вежливо спрашивает она. – Покойная в часовне. Отпевание будет завтра, когда приедут мой муж и его брат. Если успеют, конечно. Очень жарко, – после деликатной паузы поясняет она, но гость и так понимает: лето, жара. Мертвых надо хоронить вовремя.
Он долго стоит в часовне, смотрит на гроб, усыпанный цветами: розами, лилиями. Воздух тяжел и почти осязаем: аромат цветов смешивается с запахами ладана, свечей и разложения плоти.
– У нее случился удар ночью. – Лукреция искоса поглядывает на гостя. – Когда утром к ней вошла камеристка, матушка уже не дышала… Такая трагедия!
Она красива, вежлива, очаровательна, воспитанна… Человек в черном невольно восхищается ею. Что ж… старуха умерла… Или?..
– Она ничего не просила передать мне? – неожиданно спрашивает он, внимательно наблюдая за молодой герцогиней: не выдаст ли она себя? И не она ли убила свекровь, не дожидаясь, пока та убьет ее?
Лукреция медлит с ответом не меньше минуты, но лицо ее бесстрастно и непроницаемо. Она подходит к гробу, поправляет цветы, а затем решительно достает из-под головы покойницы звякнувший мешочек.
– Герцогиня хотела передать вам вот это! – звонко говорит она.
У приезжего дергается угол рта. Он судорожно сглатывает. Чертова девка! Выходит, она каким-то образом узнала?! И… что же теперь делать?! Однако он быстро берет себя в руки: на своем веку ему доводилось видеть и не такое, как и выпутываться из разных передряг! А здесь… одна паучиха сожрала другую, только и всего! Но он все-таки не ожидал… Он лично поставил бы на старую и более опытную!
– Хорошо, – говорит он, улыбаясь одними губами, без глаз, и спрашивает то, о чем и так знает: – Это деньги?
