– Да, – кротко говорит невестка. – У меня важное дело. Очень серьезный разговор, матушка. Я долго думала… и… не выпить ли нам вина?
Мать ее мужа сверлит Лукрецию недобрыми глазками-бусинками, затем в предвкушении облизывает губы:
– Хорошо…
Лукреция прекрасно знает ее привычки: карга не ложится без доброй толики густого красного нектара, крепкого и сладкого, после которого так сладко спится.
– Налей-ка себе и мне, – кивает герцогиня. – Не сочти за труд. Не хочу будить слуг.
Лукреция осторожно берет в руки пузатую бутыль; на подносе – два бокала. Для кого приготовлен второй? Не для того ли, кого та, которую она обязана звать матушкой, ждет не дождется? Кому были обещаны сто золотых, перстень с рубином и все, что он пожелает? А что еще из ее приданого он может пожелать? Старинные, источенные жучком фолианты в телячьей коже? Или он надеется, что она хранит у себя «аптеку сатаны», приписываемую ее отцу: склянки со смертельными порошками, высушенных саламандр, жаб, летучих мышей и крысиный чумной помет? Ногти повешенного или же корни мандрагоры, которая кричит, если кто-то неосторожно, не сказав заветных слов, выкапывает ее из земли? Мандрагора помогает иметь детей бездетным матерям – но употребившая ее женщина может отравить своим лоном собственного мужа, поэтому первая ночь с женой, испившей мандрагоры, смертельно опасна! Такая женщина должна лечь с тем, кого не жалко утром зарыть в землю: с нищим, с бродягой, с приговоренным к смертной казни… А что, если бедняга понесет в первую же ночь от нищего пропойцы или от оборотня-людоеда? Об этом она никогда не задумывалась, читая толстые фолианты из отцовской библиотеки. И она не бесплодна. Кроме Джованни у нее еще будут дети… она хочет детей! Но что же у нее есть такого, в чем заинтересован
Лукреция наклоняет бутыль, и вино, льющееся в бокалы, в тусклом свете свечи и неверном лунном кажется черным.
– Ну так о чем ты хотела поговорить? – уже нетерпеливо осведомляется герцогиня.
– Я понимаю, вы ждали от меня не этого, – говорит Лукреция, склонив голову, чтобы ненароком не выдать себя блеском глаз. – Совсем не этого… Но я долго думала и решила. Я хочу посвятить себя Богу и уйти в монастырь.
– Что?!.. – после долгой паузы ошарашенно выдавливает свекровь. – Разве Альфонсо такой уж плохой муж?
Видно, что услышанная новость совершенно обескураживает толстуху. На ее лице растерянность, радость, недоверие, облегчение… все вместе. Однако если девчонка уйдет в монастырь, то, согласно ее герцогскому статусу, туда нужно будет внести огромный взнос! И она потребует обратно свое приданое! В то время как просто устранить ее будет стоить всего сто дукатов и какое-то там кольцо!
– Моя дорогая доченька, – шелестит свекровь елейным голосом. – Все мы любим Бога… но служить ему в монастыре нелегко! Ты не привыкла к такой жизни. Я не могу согласиться с твоим решением… вот так, сразу. Ты не писала об этом Альфонсо? – с тревогой осведомляется она.
– Нет, матушка… еще не писала.
– Неожиданное решение… гм! Неожиданное!
– Наша семья всегда была опорой церкви, – скромно потупившись, тонким голоском лепечет Лукреция. – Я много грешила в своей жизни… и теперь хочу уйти в монастырь, – наверное, несколько тверже, чем требует ситуация, объявляет она.
– Неисповедимы пути Господни! – бормочет свекровь, ворочаясь в кресле. На насесте рядом коротко каркает разбуженный ворон. – На, заткнись! – Герцогиня, как всегда, обмакивает кусок бисквита в вино и бросает птице. Ворон мгновенно просыпается, ловит лакомство и косится на Лукрецию недобрым глазом. Перья у него на макушке внезапно встают дыбом. Он снова каркает.
– Я хочу преклонить колени, – говорит Лукреция, повернувшись к огромному распятию у герцогского ложа. – Вы помолитесь со мной, матушка?
– Если ты этого желаешь, – бурчит старуха, которой не хочется становиться на колени на каменный пол вместе с этой одержимой. Ей не терпится допить вино, умоститься на взбитой перине и как следует обмозговать все варианты: дать ли уйти невестке в монастырь, сообщить ли о новости сыну прямо завтра или сначала дождаться того, кто должен явиться сюда со дня на день? Чтобы потом отписать о том, как его любимая жена внезапно заболела и на смертном одре даже пожелала постричься, но не успела… так жаль, так жаль! Скончалась скоропостижно, бедняжка!
Однако делать нечего – под непреклонным взором невестки герцогиня, колыхаясь всем телом, вылезает из кресла, делает несколько шагов в сторону распятия и смотрит вниз, на лунную дорожку у ног. Ее артритные колени уже отвыкли от подобных упражнений.
– О, Господи, воля твоя, – скрипит она, делая неуклюжую попытку опуститься на пол.
– Подождите, матушка! – покаянно восклицает Лукреция. – Я подам вам подушку!
