Ножницы легли в руку весомо, правильно, хищно щелкнули стальным клювом. Она подошла к первому платью – лиловая парча, золотая кайма, кружевная вставка, шитая жемчугом… в таком платье и она не отказалась бы пойти под венец! Но она не будет отсюда ничего уносить – и не потому только, что мачеха худа как щепка и усыхает с каждым годом, будто что-то жрет ее изнутри, а она, Бьянка, соблазнительно пышна и свежа, – нет! Она бы не взяла ничего этого, даже если бы ее умоляли надеть! Все, чего касались ненавистные сухие пергаментные руки с выпирающими желваками у кистей, все, во что облекалось это безгрудое тело, – все это она ненавидит так же остро, как и ту, которую уложил в постель матери ее неразборчивый отец. Злую, желчную, нетерпимую, истово, до кликушества набожную и бесплодную, как серые камни перед их домом, облизываемые сейчас холодной водой… Она прикрывает свое иссохшее лоно бархатом и парчой, но оно воняет даже из-под десяти кружевных юбок, из-под камчатого узорчатого подола, и Бьянка слышит эту вонь за три квартала от дома… Но она уйдет, убежит так далеко, что забудет этот запах!
Она кромсала золотые нити, перекрещивающиеся на лифах, резала мантильи, плоеные нежные воротники, дамастовые, пузырящиеся буфами рукава, невесомые кружева и стоявшую дыбом тафту. Уродовала изысканные творения белошвеек, с треском отрывала меховые оторочки от плащей, призванных защитить хилое тело от зимнего ветра с моря…
Она топтала ногами рассыпавшиеся жемчужины, залила маслом из светильника драгоценные отрезы: изумруд, царственный пурпур, небесная синева, старое золото… все это теперь грязь, лохмотья, рваные тряпки! Наконец она устала. Камень, стиснутый между ее грудей, тоже как будто насытился, перестал пульсировать, толкать ее руку, наслаждаться тугим ходом стальных лезвий, с хрустом входящих в ткань, словно в человеческую кожу.
Вскоре, как будто подтверждая, что пора уходить, раздался тихий свист; затем стукнуло в ставень: с улицы наверняка была видна полоска света и Пьетро знал, где она находится, – или, может быть, даже видел ее?
Бьянка накинула на плечи единственный уцелевший плащ. Он был ей мал и с трудом сходился на бурно вздымающейся груди, но подниматься к себе в комнату она уже не хотела. Дунула на огонек, накинула на голову капюшон и подхватила свое приданое. Отодвинула тяжелый, еще с вечера смазанный, в три пальца толщиной железный засов и привычным движением толкнула дверь, готовая ощутить мокрую оплеуху осенней мороси на пунцовеющих щеках. Сколько раз она вот так же, крадучись, сходила вниз и впускала с улицы Пьетро – холодного снаружи и пылающего внутри: пылающего так же, как она! И этот огонь можно было погасить лишь другим огнем, лишь соитием, жадным, повторяющимся снова и снова, почти каждую ночь… О, скоро она уже не будет держать в себе крики и стоны, она выпустит все это на свободу – и тело, и душу!
Бьянка снова толкнула дверь, все еще не понимая, что та заперта на ключ. На ключ! Дверь, которую запирали на ключ только в том случае, когда дома не было никого из хозяев, а в остальное время ее надежно охранял засов, – но сегодня она была накрепко закрыта! У нее был ключ от отцовского шкафа, но от входной двери ключа у нее не было! Хотя взять его на время и сделать дубликат было проще простого, но почему же тогда она об этом не подумала?!
Гнев, растерянность, злость, отчаяние и снова гнев! Подняться в спальню, находившуюся в самой глубине дома, туда, где под тяжелым пыльным пологом, под тремя пуховыми одеялами спит эта тощая ощипанная курица, подогнув под свое жалкое тело синие жилистые ноги… Войти, пока она еще ничего не понимает, пока смотрит свои унылые, пахнущие прогорклым маслом сны, схватить ее за бледную шею и сдавить!..
Бьянка стиснула пальцами узел, набитый их с Пьетро будущим, – стиснула так, что хрустнули суставы, будто хрящи ненавистного мачехиного горла… Убить проклятую тварь, именно сегодня зачем-то преградившую ей путь! Да она всю жизнь ей перегородила, с самого ее начала! С того дня, когда переступила этот самый порог! Задушить, наслаждаясь ее последними конвульсиями, как теми, другими, которые сладкой волной поднимаются из самого сокровенного места ее тела, когда Пьетро сильными толчками заполняет его… Она убьет, уничтожит ее, а потом раскромсает теми же ножницами, что и ее наряды, зальет ее гнилой кровью все, все!..
Бьянка тяжело дышала, сердце билось уже не в груди, не там, где лежал камень, повторяющий вместе с ее сердцем: «Да, да, да!» – оно колотилось выше, в горле, в голове… Да! Да! Да!
Почти не владея собой, она повернулась назад, к лестнице, чтобы взлететь наверх, туда, куда толкал ее ставший нестерпимо горячим, словно второе сердце, перстень; туда, где под подушкой, придавленной головой с желтыми, заплетенными в жидкие косы волосами, лежал ключ… ключ от всего: от ее счастья, ее будущего, ее желаний и ее надежд… Взять его, уничтожить последнюю преграду – стать настоящей преступницей, настоящей убийцей – пусть! Она заплатит эту цену, если по-другому уже нельзя!
