– Ты будешь меня вспоминать? – вдруг спросила она у няньки, уже с самого верха лестницы. – Будешь?
Он ехал в своем комфортабельном лимузине, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Иногда они с шофером болтали, и даже не иногда, – можно сказать, они вели приятные беседы ни о чем всякий раз, когда оставались вдвоем. Парень был надежный и работал у него долго. В отношении него он не придерживался жесткого правила менять обслугу каждые полгода – чтобы не заводила дурных привычек и не разленивалась. Тут случай был особый: найти высококлассного водителя, да еще и бывшего спортсмена, почти телохранителя – за такого следовало держаться. И он держался, хотя парень имел недостаток – любил поболтать за рулем. Однако меру знал и, что было еще лучше, чувствовал настроение. Сегодня он не склонен был говорить… Проклятый писателишка, бумагомарака паршивый… разбередил старые раны… или это он сам начал вспоминать? И даже сам зачем-то рассказал, как его пытали, и сломали челюсть, и выбили зубы, и он уже решил, что умирает, когда изо рта стала течь кровь и он захлебывался этой своей кровью, словно несправедливостью, но даже в этот момент хотел доказать, что он не виноват… И доказал, да! Только Олю этим было уже не вернуть. Никого не вернуть… И Инну тоже… Ворвавшуюся в его жизнь, словно свежий ветер в никогда не открывающийся чулан. Глоток воздуха после десяти лет страшного одиночества – днем, и диких фантазий – ночью, когда к нему являлась его мертвая жена… живая жена! Нет, все-таки мертвая. Бывшая. И вдруг неожиданно – новая любовь, новое чувство… как будто на свет народился, как в народе говорят. Как говаривала, бывало, его бабка Полина-Пелагея, выйдя в самую жару из дощатого летнего душа: мокрые жидкие старческие волосы кукишем завернуты на макушке, лицо и руки пахнут земляничным мылом… «Ну иди, освежись! – велит бабка. – Я вот скупнулась – и как на свет народилась!» Вода в душе совсем не такая, как в речке. Та пахнет, а эта – нет. Просто мокрая… Под ногами – склизкие от вечной сырости доски, на гвозде – волглое, с тем же неистребимым приторным земляничным ароматом полотенце. Он становится посередине и крутит вентиль. Вода почти горячая, безвкусная, пресная… наверное, она потому и называется пресной, что запаха у нее никакого нет… как и вкуса… совсем как у той просфоры, от которой бабка всегда ему дает откусить, когда он заболевает. Пресный вкус всех его болезней…
Инной он тоже заболел. Как гриппом – сразу, остро, бурно… С лихорадкой ожидания, с горячечным бредом признаний… Думал: «Она никогда мне не приестся. Да, жизнь с ней будет непростой, но…» Она была ему нужна, эта непростая жизнь! Потому что простым и доступным он к тому времени был уже сыт по горло! Почему, почему она должна была заболеть, кто и где распоряжается человеческой жизнью и смертью?!.
