– Не надо, голубка! – вдруг прозвучал мягкий голос совсем рядом, и от неожиданности она выронила звякнувший узел. – Не надо… не бери на душу еще и это!
– Няня!.. – выдохнула она. – Ты… ты все знаешь?!
– Я всегда все о тебе знаю, – улыбнулся из темноты голос. – Ты мое дитя… единственное дитя!
Да, она была ее единственным ребенком – после того как умер ее сын, молочный брат Бьянки, тот, с кем она делила свои детские игры, а потом и постель… Ее первый мужчина – неумелый, слишком юный, слишком торопливый, слишком пылкий! Он умер… его тело, так и не набравшее тяжелой мужской силы, скинули в ров, на груду таких же чумных тел, засыпали известью… Осталась только она, Бьянка, – белая голубка своей няни…
– Пусти! – Она дернулась, высвобождаясь из теплых объятий той, что все эти годы была рядом. Просто была рядом… незаметная, как воздух, которым она дышала, как вода, которую она пила в жару, запыхавшись, устав от щенячьей возни с Луиджи… своим братом, своим первым возлюбленным – мертвым возлюбленным, забытым возлюбленным… Мертвые – к мертвым, ведь сама она жива! И Пьетро жив, и ждет ее там, за этой проклятой дверью: руку протяни – и он ее возьмет! Только дверь – толстые старые доски, стянутые железными оковами, – и стоят между ними! Она откроет ее сегодня, сейчас… откроет, чего бы ей это ни стоило!
– Возьми, – просто сказала няня и вложила в ее руку… ключ! Тот самый, еще теплый от душных снов женщины, которую минуту назад она готова была убить… ключ от всего! От всего!
Она больше не сказала ни единого слова, только бросилась в знакомые объятия, так крепко стиснувшие ее, – куда там мужским, даже самым страстным!
Потянулась губами к морщинам, которые не целовала уже много лет, с тех пор как они появились… с того времени, когда она повзрослела, а эта женщина, которую только и можно было считать той, что действительно заменила ей мать, постарела. Она не любила старости – и она, Бьянка, никогда не будет старой! Эта мысль, отчего-то сладкая и одновременно страшная, слилась с поцелуями, которыми она покрывала лицо своей няни, лицо, по которому текли слезы… брызги соленой воды из-под весла… канал… Пьетро… крепкий ветер с открывшегося моря… ночь… плащ, который она в конце концов зашвырнула в воду, потому что он все же нестерпимо пах той, что его примеряла…
Ночь заканчивалась, превращаясь в утро. В утонувший плащ кутались рыбы – такие же холодные, как и ее мачеха. Ночь осталась позади – как и Венеция, которая еще не проснулась в своих спальнях с пятнами плесени на потолках, с лишайниками, проросшими в углах и на каменных стыках… с голубями, воркующими на подоконниках, – белыми, как кружево, и сизыми, как рассвет, рассветными птицами с переливчатыми парчовыми шейками…
Ночь уходила – ночь ее бегства, ночь перемен, воровская, перечеркнувшая все, что было ее жизнью раньше.
Ночь несостоявшегося убийства, ночь слепой преданности, ночь безраздельной любви.
Ночь уходила, и наступало утро. Утро ее новой жизни, за которым последует ослепительный солнечный день. Потому что даже в ноябре вдруг начинает сиять солнце и люди перестают кутаться в плащи, поднимают лица к небу… небу, по которому летят голубки… летят к своей свободе.
– Кажется, это ваш телефон? – пробрюзжал ядовитый старикашка, и я в самом деле узнал свою трубку, воззрившись сначала на нее, а потом и на того, кто мне ее протягивал, с неподдельным изумлением.
– Где вы его нашли?!
– В своей собственной машине! – пробурчал Ник Ник. – Эта штуковина трезвонила полдороги, а я не знал, как ее выключить, и чуть с ума не сошел! У вас, дорогой мой, потрясающие музыкальные вкусы! «В лесу родилась елочка»! Восемьдесят раз подряд! Или даже сто восемьдесят! И вы, наверное, глухой, потому что даже из багажника
– О господи… – пролепетал я. – Простите! Простите ради бога, но я не понимаю, как он у вас оказался, честное слово!
– Я тоже этого не понимаю! – Ник Ник поджал губы. – И если не вы сами оставили свой телефон в моей машине… которая, кстати сказать, всегда заперта и подключена к сигнализации, то кто же тогда?!
Наверное, у меня был до чрезвычайности глупый вид, потому как Ник Ник смягчился и перестал буравить меня победитовыми сверлами своих сердитых глаз цвета мокрого асфальта – столь модного когда-то в бандитской автомобильной среде. Да и в самом деле, как мой телефон оказался в его запертой машине?! Или же кто-то нарочно его стянул и подбросил подозрительному олигарху, чтобы лишить меня работы… Но зачем?! Я-то кому дорогу перешел?!
– Я… я, честное слово, не знаю… Я вчера… не был в гараже! Я вообще в него не захожу – у меня и машины-то нет! А кто, собственно, имеет доступ к вашему автомобилю?
Ага, лучший вид защиты – это нападение!
