Ее отец сделал непростительную глупость – добился, чтобы кавалера де Сент-Круа упрятали за решетку. Нет, не по обвинению в колдовстве, чернокнижии или отравлении, что еще можно было бы понять, – но лишь из-за того, что кто-то видел, как она к нему входила! В низко надвинутом на лицо капюшоне, ночью и без сопровождения. Это значило только одно: дорогой папенька все-таки разрешает ей уйти в монастырь… предварительно прилюдно раскаявшись… и после того, как она родила этому борову, своему мужу, семерых детей! Доказав тем самым живучесть и плодовитость рода д’Обре! Старый дурак еще надеялся выдать замуж свою любимицу, ее сестрицу… еле-еле ковыляющую безобразную жабу, которую он почему-то обожал, словно заколдованную принцессу!
Она сорвала жалкие восковые печати с двери лаборатории любовника – внутри царил полный хаос. Под ногами трещало битое стекло: Жан-Батист отбивался от недостойной черни, а те, кто не умел даже читать и никогда не задумывался об отличиях действия вытяжки из аконита и водной настойки тиса, попросту разгромили тут все из желания уничтожать то, чего они не понимают. Безграмотное мужичье… плебс, рабочие скоты, умирающие так же некрасиво и бездарно, как и жили!
Невежественные тупицы, те, кто ставил вместо подписи крест, нанесли лишь внешний урон; ей не нужно было заниматься дистилляцией или ждать несколько месяцев, когда вытяжка наберет необходимую силу. Бутыли, сундуки и короба за потайной дверью, ведущей в подвал, нисколько не пострадали.
Маркиза де Бренвилье отобрала необходимое, еще раз скользнула прозрачно-льдистым взором по разгромленной лаборатории. Ничего… Жан-Батист наведет порядок! Обвинения вздорны, достойный кавалерист полка его величества всего лишь пытался постичь непостижимое! Смысл и тайны жизни… но изобрел только очередное лекарство от запора, как вчера, смеясь, изволил заметить король. Полицейские приставы, дотошно описавшие уцелевшее и не позволившие толпе растерзать и сжечь источенные червями пергаменты и фолианты в телячьей коже, также не нашли следов преступления, то бишь ничего для распутства и прелюбодеяния. Стареющий король, которому распутство уже давалось с большим трудом, интересовался этим вопросом особо: но ни порошка из шпанских мушек, ни любострастных зелий, ни даже ложа, где кавалер Сент-Круа мог бы распутничать с маркизой де Бренвилье, обнаружено не было. Ну не на грубой же деревянной скамье занимались любовники тем, чем сам король заниматься уже не мог?!
Сам арестант, поломавшись и позапиравшись для виду сутки, на вторые выдал тайну: почтенная мать семейства посещала его для того, чтобы покупать лечебные отвары и настои… Почему ночью? Спросите у маркизы, но он лично думает, что мадам свихнулась на религиозной почве: пусть твоя правая рука не ведает, что творит левая, и прочая добродетельная чепуха. Маркиза платила ему звонкой монетой, а он ни в чем ее не обманывал: его микстуры и порошки не хуже, чем у признанных аптекарей! Пускай гильдия лекарей все проверит! Ах, никто уже не может ничего проверить – все пролито и смешано в одну кучу?! Он будет требовать возмещения убытков! Он обратится к самому королю!..
Король прочитал протоколы и велел провести негласное расследование относительно маркизы де Бренвилье. Которая, как оказалось, и в самом деле навещала госпитали для самых бедных и сутками не отходила от умирающих. Король был тронут. Король рассказал все подруге и наперснице, мадам де Ментенон, воспитательнице своих детей от официальной фаворитки – мадам де Монтеспан. Король все чаще проводил время с другой Франсуазой – не Монтеспан, но Ментенон, потому что мадам де Монтеспан, имевшая пылкий нрав, ничуть не умалившийся после семи удачных родов, словно и не старела. Ее остроумие, ее пылкость и жадность до плотских утех в конце концов так утомили короля-солнце, что Людовик XIV стал отдаляться от любовницы и в конце концов почти охладел к ней. Король неожиданно стал скучен и набожен, обретя новую привязанность в лице унылой пуританки Франсуазы де Ментенон. Которая и обнаружила, зачем посещала алхимическую лабораторию одна из придворных дам.
