Выслушивая славословия, Мари-Мадлен думала только о том, что не увидит, как перекосится лицо ее столь любящего отца, когда он обнаружит, что его сердце бьется все реже, в глазах темнеет, а воздух больше не хочет поступать в легкие! Как жаль, что она не насладится этим зрелищем, не увидит, как его надменное, жирное, красное лицо станет сначала багровым, затем пурпурным, а потом и вовсе посинеет! Как у всех тех обреченных, которым она давала это средство… Чей замедляющийся пульс считала, не выпуская их холодеющих рук из своих изящных ладоней. Она даже не знает, когда это произойдет, потому что только одна бутылка вина из трех дюжин, посланных ею в родовое гнездо вчера в знак примирения и того, что она не сердится и все понимает, приправлена густым экстрактом наперстянки. Тучный и одышливый Антуан Дре д’Обре любит именно это вино. А для милой сестрицы она передала бочонок густого, как сироп, монастырского ликера, совершенно безвредного… будет чем помянуть их папочку! Три дюжины бутылок, переложенных соломой, со строгим наказом беречь – и не дай бог вознице разбить хоть одну! Три дюжины оплетенных бутылок, совершенно одинаковых на вид и вкус! И лишь в одной смерть, предназначенная только одному человеку. О, до братьев она тоже доберется… не все сразу! И она будет смаковать еще и это вино – горько-сладкий напиток мести и удовлетворения…
Да, не все сразу! Маркиза улыбнулась и обвела безмятежным взором присутствующих, затем скромно потупилась, как это и приличествовало той, что, не щадя себя, помогала бедным. Бедные, бедные ее братья! И несчастная ее сестрица! Нераскаявшиеся грешники! Заблудшие овечки! Ничего, она наставит их на путь истинный! Она найдет средство! А также способ дать знать,
Нечто особенно болезненное и мучительное – но она это найдет.
Она постарается!
– Знаете, Лев Вадимович, – Ник Ник беспокойно трет руки, – я думаю, фактуры для нашей с вами книги достаточно. По крайней мере, в общих чертах. Наговорил я уже прям как на «Войну и мир»… И детство, и юность, и первая любовь… и даже дуэли, пусть и финансовые, но с достойными соперниками, да! Но что касается двух моих последних браков, которые были очень трагичны и так же скоротечны… Я долго сомневался, но все же пришел к выводу, что их можно и вовсе не упоминать.
Очень хочется сказать, что мне небезразличны две погибшие молодые женщины, истории которых меня лично потрясли. Одна сгорела в башнях-близнецах во время теракта в Нью-Йорке, а вторая решила составить компанию подруге, и на летном шоу во время прыжка с самолета у нее не раскрылся парашют. Единственный парашют, который не раскрылся на этом чертовом шоу за многие годы его существования, достался именно юной жене Николая Никитича! Который сейчас пришел к выводу, что этот эпизод лишний, как и тот, когда люди, заживо горящие в небоскребе, уже понимали, что их не спасет никакое чудо, – но звонили своим близким, чтобы сказать им, как они их любят… Возможно, Николай Николаевич был уязвлен тем, что его жена позвонила своим родителям и сестре, что она говорила даже с маленькими племянниками, но ему не сказала ни слова. Не захотела? Не знала, что сказать? Или просто не успела, откладывая страшный разговор с самым близким человеком на потом? Или почувствовала, что не может, не должна разбить ему сердце? И что лучше оставить надежду и еще день или два побыть в его памяти живой… заблудившейся в незнакомом городе, потерявшей телефон, деньги, банковскую карточку, напившейся до бесчувствия, бросившей его, наконец! – но живой… А он поступает с ней, а заодно и с той, что была после нее, вот так. «Фактуры достаточно».
