В тяжелой старомодной карете мгновенно стало душно. От сестры воняло давно не мытым телом, толстуха нещадно потела – и от волнения, и от того, что поверх слишком плотной траурной робы она напялила еще и меховой палантин. Блохи из нижних юбок дорогой безутешной сестрицы, которым было неуютно от множества привешенных изнутри по случаю выезда лавандовых саше, толпами перебирались на мех, подпрыгивали, чуя свежую кровь, и Мари-Мадлен брезгливо смахивала их с лица перчаткой. Проклятые провинциалы, которые не моются и которым лень вытряхнуть и проветрить лишний раз свои одеяла!
В задней карете ехали братья – слава богу, им хватило ума пустить их вперед, чтобы женщины не дышали пылью! Дождей давно не было, и белая пыль поднималась до небес. Небес, вряд ли принявших к себе черствую душу Антуана д’Обре. Папенька наверняка отправился прямо в ад – туда, где ему было самое место!
– Я устала, – сказала она, и это было правдой. Бессонная ночь, чтобы поспеть на похороны, затем еще одна – бдение у разлагающегося трупа вдвоем с сестрой и монахинями… монахиням-то это было зачем?! Их-то никто к этому не понуждал! Чертовы святоши… Сейчас странно вспоминать, что она сама когда-то собиралась уйти в монастырь! Иногда она наезжала в обитель босоногих сестер-кармелиток и жила там по две-три недели, когда
Она устала… она ужасно устала и потому не сразу поняла, что случилось.
– …моей младшей дочери, Мари-Мадлен-Маргарите, урожденной Дре д’Обре, маркизе де Бренвилье, я оставляю свое родительское благословление, а также все, что она, Мари-Мадлен-Маргарита, урожденная Дре д’Обре, маркиза де Бренвилье, захочет взять на память обо мне из моей комнаты, буде эта вещь или вещи не превысят по стоимости ста ливров!
– Что?! – спросила она, будто выныривая на поверхность из тяжелого полузабытья.
В столовой, где все они сидели, тоже было жарко и тоже воняло: свечными огарками, вынесенным покойником, обоими братьями и уродиной-сестрой, а также новыми кожаными, плохо выделанными башмаками мэтра Мандрена и пролитым вином, которое, оказывается, лилось из бокала прямо ей на платье. Нет, не ее собственное вино, которое она прислала, – оно было слишком дорого, и сестра не приказала подать его к столу. Эта скопидомка, так похожая на покойного папеньку, потчевала их какой-то прокисшей бурдой, которой Мари-Мадлен-Маргарита и облилась.
– Буде эта вещь или вещи не превысят по стоимости ста ливров, – виновато повторил стряпчий. – Подписано и засвидетельствовано в здравом уме и твердой памяти Антуаном Дре д’Обре, дворянином, и мной, мэтром Мандреном, о чем в конторской книге того же числа была сделана соответствующая запись… – Адвокат запнулся и посмотрел на бледную как полотно Мари-Мадлен-Маргариту, урожденную Дре д’Обре, маркизу де Бренвилье. Он не любил такие моменты в своей работе… но что поделаешь? Его клиент распорядился так, а не иначе, кроме того, госпожа маркиза прекрасно обеспечена, как он слышал! – Вам плохо, мадам? – все же участливо спросил он.
– Нет… ничего… благодарю вас… я очень устала, и мне, похоже, просто стало дурно… Ужасное событие…
– Да, в похоронах мало веселого, – вежливо откланялся мэтр, сделавший свое дело. – Ваш батюшка был слишком полнокровен, а в такую жару, как этой весной, нужно особенно следить за своим здоровьем!
Месье Мандрен был тощ как палка, и уж ему-то внезапная апоплексия точно не грозила, не то что старшему в роде д’Обре, тоже Антуану: главный наследник побагровел так, что стал краснее собственного щегольского жюстокора[3], – на похороны мог бы надеть и что-то поскромнее! Правда, известие застало и его, и брата врасплох, и они выехали из полков, не став дожидаться, пока им сошьют приличное траурное платье и пока тело их покойного отца окончательно протухнет.
