Мир, где я жил вплоть до той безумной, кровавой ночи, о которой пойдет речь дальше, был прост и понятен. Несмотря на то, что я часто терпел от отца побои и унижения, жизнь моя была спокойной, сытой и безмятежной. Я читал книги, постигал разные науки, которые мне преподавали заезжие наставники – их нанимал для меня Шон Гилберт-старший, – играл с детьми прислуги, что мне никогда не возбранялось, занимался другими делами, которыми занимаются дети богатых и наделенных властью родителей… Увы, но чтобы осознать до конца, насколько счастливыми были первые двенадцать лет моей жизни, мне надо было лишиться всего, чем я в те годы так глупо не дорожил. Всего, кроме самой жизни. Но и ею я стал владеть отныне на правах арендатора, потому что вдруг откуда ни возьмись нагрянула целая уйма желающих отобрать ее у меня.
Мое детство закончилось буквально в одночасье.
В тот вечер отец и его ближайшие друзья из Торгового совета отмечали принятие очередного налогового указа. Такого, который обещал сделать их – властителей Дорхейвена, – еще богаче. Разумеется, за счет городских лавочников, ремесленников и караванщиков, которым теперь предстояло стать беднее. Кому – чуть-чуть, а кому и заметно. Что, в общем-то, случалось после каждой налоговой реформы, а их Торговый совет проводил регулярно.
Однако по-другому в свободном городе-республике было нельзя. Сюда стягивались купцы со всего мира – и с запада, и с востока, – и этот безостановочный приток людей, товаров и капиталов требовалось постоянно упорядочивать. Порой – довольно жесткими методами и ограничениями. А иначе среди всей этой пестрой торгующей братии грозил начаться хаос, чреватый смутой и беспорядками.
Дорхейвен притягивал купцов не только своей торговой политикой. Куда более честной, чем торговая политика иных, не столь свободных земель. А еще он являл собой единственное место, где идущие из Канафира в Оринлэнд и из Оринлэнда в Канафир караваны могли пересечь Гиремейские горы, чья неприступная цепь протянулась от Северного океана до южного моря Боблибад. В возведенном на пологом горном перевале, Дорхейвене сходились три караванных пути запада. Те, что шли сюда через безжизненную Каменную Гарь от крупнейших городов Канафира – Вахидора, Этнинара и Талетара. Здесь же сходились все идущие на запад, главные дороги Оринлэнда. Благодаря чему не было в мире другого столь же крупного торгового города, как Дорхейвен. В нем отродясь не видали ни тронов, ни королей, потому что там, где собирается орда вольнолюбивых торговцев, монархам уже нет места. Ведь торговцы предпочитают язык сделок и договоров, а не приказов и силового принуждения, что при единоличной власти было бы неизбежно.
Прошу прощения, кажется, я отвлекся.
В этот вечер устроенный гранд-канцлером праздник был довольно бурным, хотя я видывал в этих стенах гулянки поразухабистей. Когда же веселье достигло своего апогея – то есть когда званые на пир труженицы лучших борделей начали отрабатывать свой хлеб в поте лица, – я уединился в своей комнате, пусть никто и не прогонял меня из-за стола. Но я ненавидел смотреть, как развалившегося в кресле прямо под портретом матери, пьяного отца ублажают сразу несколько шлюх. И всегда старался скрыться под шумок, тем более, что в такие моменты папаше было не до меня.
Я давным-давно привык засыпать под пьяные вопли, песни, гогот и сладострастные стоны. Но сегодня мне не хотелось ложиться в кровать прямо сейчас. И я, сняв с полки трактат курсора Николиуса «Четвертый путь через Каменную Гарь», решил осилить перед сном хотя бы несколько страниц. А то после тренировок Баррелия меня, уставшего и побитого, не тянуло садиться за книги. Отчего даже этот не слишком толстый бумажный труд я не мог дочитать вот уже второй месяц.
Шум, что вскоре прервал мое чтение, не походил ни на один из шумов, что я доселе слышал в нашем дворце.
Этот шум пришел на смену привычному гвалту пирушки настолько резко, что от неожиданности я подскочил со стула и уронил книгу на пол. После чего так и замер, растерянно хлопая глазами и не понимая, что происходит за дверью моей комнаты.
Впрочем, уже скоро моя растерянность превратилась в страх. Да такой сильный, что у меня задрожали коленки и отнялся язык. Я оцепенел, будучи не в силах сойти с того места, где стоял. Мне захотелось позвать на помощь кого-нибудь из слуг, но из моего горла вылетали лишь невразумительный скулеж да сипение.
Теперь во дворце кипела не пирушка, а драка. И очень свирепая драка – не потасовка, какие иногда случались между перепившими лишнего гостями. Нынешние звон клинков, грохот сокрушительных ударов и треск ломаемой мебели указывали на то, что во дворце разыгралось сражение не на жизнь, а насмерть. А хор истеричных воплей довершал эту звуковую картину, делая ее еще более душераздирающей.
