– Слушай сюда, Шон! – Гилберт-старший вперил в меня свой мутный уцелевший глаз. – Слушай внимательно, сынок! Бери этот ключ, выбирайся через дымоход на крышу и спрячься там хорошенько! Там тебя никто не найдет, обещаю! Отсидись на крыше пару дней, а как только внизу все утихнет, спускайся вниз, проберись незаметно к выходу и беги к восточным воротам города! Помнишь Весельчака Эйбая, что работает на тамошней конюшне?… Помнишь или нет?
– Д-да!
– Так вот, скажи Эйбаю, чтобы он как можно скорее отвез тебя в Кернфорт, в банк Магнуса Штейрхоффа. В банке покажешь Штейрхоффу ключ и скажешь: «Бочка переполнена, сливай воду!». Запомни хорошенько: показать ключ и сказать «Бочка переполнена, сливай воду!». Понял, что тебе нужно делать?! Понял или нет?!
– Нет, папа! Нет! Я… я боюсь! – Я отчаянно замотал головой, а по щекам у меня потекли слезы.
– Не бойся, сынок! – ответил отец. – Я знаю – ты смелый и у тебя все получится!
– А где полковник Дункель? Где кригариец? Почему они нас не защищают?
– Полковник Дункель убит, а кригарийца нигде нет. Наверное, он просто не захотел нас защищать и сбежал. А, возможно, тоже мертв… Не знаю, сынок, клянусь. Так что забудь о кригарийце и спасайся сам! Главное, дождись, когда станет совсем тихо и выберись из дворца, чтобы никто тебя не заметил! А что ты потом скажешь банкиру Штейрхофу в Кернфорте?
– «Б-бочка переполнена! С-сливай воду!» И еще п-покажу ключ!
– Вот молодчина – все правильно! А сейчас живо дуй к камину и лезь в дымоход! Помнишь, ты спрашивал меня, почему тебе нельзя слазить по дымоходу на крышу? Так вот, забудь о том, что я тебе это запрещал! Теперь – можно! Лезь в камин и выбирайся на крышу, Шон! Давай же! Вперед, на крышу! Кому я сказал?!
Продолжая оглядываться на отца и всхлипывать, я поплелся на подкашивающихся ногах к камину. А Гилберт-старший подобрал меч и, поднявшись с пола, встал напротив двери, из-за которой уже доносились громкий топот и яростные вопли.
– Эй, Шон! – неожиданно окликнул он меня: – Прости меня, Шон! За все прости, ладно? А у твоей матери я сам попрошу прощения! Уже скоро!.. А теперь сгинь с моих глаз! Живо!
Последние слова отец произнес, ковыляя к шкафу. Который он, очевидно, хотел уронить поперек входа так, чтобы тот придавил закрытую дверь. Но со шкафом у отца также, как у меня с креслом, вышла промашка. Дверь с треском распахнулась раньше, чем он ее подпер, и на сей раз ее открыли не наши друзья.
Не успев их задержать, Гилберт-старший очутился лицом к лицу с тремя вооруженными до зубов, темнокожими канафирцами. Они тоже были с ног до головы забрызганы кровью, но, судя по их бодрому виду, эта кровь принадлежала не им, а их жертвам. На шее идущего первым головореза болталась толстая золотая цепь, которую он сорвал с одного из гостей, члена Торгового совета – вне всяких сомнений, уже мертвого. Идущий за новым хозяином цепи канафирец нахлобучил на голову расшитую драгоценными камнями шапку. Тоже явно трофейную, учитывая, что прочая его одежда представляла собой латанное-перелатанное рванье.
Издав яростный крик – такой, какой он на моей памяти еще не издавал, даже когда бранил меня за серьезные проступки, – гранд-канцлер выставил перед собой клинок и ринулся на врагов. Они были готовы к нападению, но сейчас в отца будто демон вселился. И он, как бежал, так и вонзил меч по самую рукоять в солнечное сплетение первого головореза. При этом острие его меча разрубило сначала золотую цепь и лишь потом вошло во вражеское тело.
Пронзенный насквозь канафирец заверещал, словно базарный торговец, у которого средь бела дня украли с прилавка ценный товар. Но почти тут же его голос сорвался на хрип, и он, выпучив глаза и изрыгая кровь, повалился прямо на отца.
А отцу надо было срочно выдергивать меч и атаковать второго противника, пока тот находился в дверях и тоже не мог ни уклониться, ни толком защититься. Но Гилберт-старший почему-то медлил. И продолжал молча стоять, шатаясь, напротив убитого им канафирца, что сначала уткнулся лбом ему в плечо, а затем осел на подкосившихся коленях на пол.
Я хотел крикнуть отцу, чтобы он не мешкал, а поскорее убил остальных злодеев. Но едва я открыл рот, как вдруг понял, почему отец отказался от борьбы. Причиной тому был изогнутый сабельный клинок, что торчал у него из спины. Издали окровавленная сталь была почти не заметна на фоне залитой кровью, отцовской одежды. Однако теперь, когда все прояснилось, взывать к Гилберту-старшему стало бесполезно. Он убил канафирца, но и сам налетел с разбегу на вражескую саблю, что также проткнула его насквозь. И хоть отец все еще держался на ногах, он был уже мертв и не мог оказать остальным противникам сопротивления.
Они тоже видели это. Но все равно принялись яростно рубить и колоть его саблями. И не остановились, даже когда он упал и превратился в искромсанный кусок кровоточащей плоти. На который продолжали сыпаться удар за ударом, как будто канафирцы соревновались, кто из них первым выдохнется и сдастся.
