– Бежать? – Пивной Бочонок икнул и поморщился. – Устами молокососа глаголет истина! Бежать я редко отказывался, пусть даже за бегство мне никогда ничего не платили. Скажу так: хорошее бегство, оно завсегда лучше дерьмовой смерти, ибо… Хотя позвольте! А что это у нас тут поблескивает? Ну-ка, ну-ка… Ух ты, какой длинный и жирный червяк!
Внимание монаха привлекла та самая злосчастная цепь, которая этой ночью меняла хозяев, словно лобковая вошь – участников групповой оргии. Наклонившись, ван Бьер вынул этот знак принадлежности к Торговому совету из руки мертвеца, потом взял цепь двумя пальцами за конец и, прищурив глаз, оценил ее с видом человека, знающего толк в драгоценностях. Коим он мог и правда являться, учитывая, сколько разграбленных городов было у него на счету.
Я смотрел на Баррелия жалобно умоляющими глазами и не знал, что ему сказать. А он, перехватив мой взор, вдруг нахмурился, поцокал языком, а затем собрал цепь в пригоршню и с немного смущенным видом протянул ее мне:
– Вот, держи!
– Зачем она мне? – удивился я.
– А разве она принадлежала не твоему отцу?
– Нет.
– Хм… правда? – Смущение вмиг исчезло с лица кригарийца. На меня опять смотрел нахальный пьяница, который заявился на чужой пир и, пока его не погнали взашей, пытался вкусить как можно больше наслаждений. – Ну тогда я лучше придержу эту вещицу у себя, потому что дохлому бахору она все равно ни к чему. Да и тебе – тоже… А теперь пошли отсюда, а то я слышу какой-то шум, и он мне не нравится…
Я родился в этом дворце, провел в нем все свое детство и мог бы ходить по нему с закрытыми глазами. Что мне и захотелось сделать после того, как мы с ван Бьером вышли в коридор. Мне хотелось зажмуриться так крепко, как не хотелось этого даже тогда, когда отец впервые привел меня на площадь смотреть казнь. Увы, но сейчас я не мог отгородиться от окружающего меня ужаса так легко. И не только потому что повсюду рыскали враги. Просто идя с закрытыми глазами, я бы запинался за разбросанные повсюду вещи, обломки мебели и человеческие тела. И в итоге отстал бы от Баррелия, который двигался с оглядкой, но быстро, а я боялся, что он передумает и бросит меня на растерзание канафирцам.
– Хватит скулить! – прорычал он мне, не успели мы пройти и двух десятков шагов. – Если невмоготу, возьми в рот какую-нибудь тряпку и прикуси ее! И шевели ногами, а то плетешься, будто в штаны нагадил!.. Или что, правда, нагадил?
– Н-нет, – ответил я, хотя и не шибко уверенно. Поди определи, чем на самом деле здесь воняло, если в коридоре и без моего дерьма хватало других источников смрада.
Я что, и правда скулил? Честно говоря, не замечал, что я издаю какие-то звуки – настолько ужаснуло меня разгромленное убранство дворца. И ладно, если бы я взирал на один лишь бардак. Куда больше меня пугали трупы. Они валялись повсюду, покрытые огромными кровоточащими ранами, в разорванной одежде, или же вовсе без нее. У многих трупов не хватало конечностей, а то и голов. Многие были изуродованы, ослеплены и таращились на меня дырами пустых глазниц. У многих были вскрыты глотки и животы. Их лоснящиеся в свете факелов внутренности валялись рядом, на роскошных этнинарских коврах и звериных шкурах. Многие мертвые женщины – и служанки, и шлюхи, – лежали в неприглядных позах с широко раздвинутыми ногами. Лица многих из них были изрезаны в кровавые лоскуты. И не только лица, но и груди, животы, бедра, а также то, что находилось промеж ног. Не иначе, у бахоров была страсть уродовать у насилуемых женщин те части тела, которым испокон веков поэты всего мира – в том числе Канафира, – посвящали стихи и баллады.
И повсюду была кровь. А также вонь. Так много крови и вони, что меня сразу затошнило, однако каким-то чудом не вывернуло наизнанку.
– Но я… я ведь знал этих людей! – вновь захныкал я. – За что их так?!.. За что?!
– Да ни за что, – огрызнулся Пивной Бочонок. – Волку в овчарне не нужна причина, чтобы убивать. Бахорам не нужна причина, чтобы убивать тех, на кого их науськали. Лучше не думай об этом, щенок! Думай о том, как выбраться отсюда. Потому что если ты грохнешься в обморок, я тебя на своем горбу не потащу…
– Гайларахарр!!! Амиргаддир!!! Илькурраш!!! Гайярим иль да бахор!
Раздавшиеся впереди вопли вылетали из одной глотки. Но возникший у нас на пути, дюжий канафирец орал так истошно, что у меня от страха едва не подкосились ноги.
– И тебе большой привет, шакалья отрыжка! – пророкотал ему в ответ монах, вмиг забыв обо мне и развернувшись лицом к врагу. – А ты, гляжу, обнюхался своего чудо-порошочка, раз тебя на подвиги потянуло.
Нюхательный порошок, о котором упомянул Баррелий, назывался фирам. И был он у канафирцев в гораздо большем почете, чем вино. Причем он не только дурманил голову, но и придавал человеку невиданную, порой даже самоубийственную храбрость. Немудрено, что бахоры тоже пользовались фирамом, ведь откуда бы еще взялась храбрость у тех, кто зверски насиловал и убивал женщин.
Продолжая орать, смуглый громила вскинул над головой огромный тесак и ринулся на кригарийца.
