– Налей мне чарку полную, красавица Мари! – вновь запел разящий перегаром ван Бьер, выступая навстречу противнику. – А после юбку длинную повыше задери!..
Я глядел на них обоих вытаращенными глазами, трясся от страха и не верил, что у Баррелия хватит сил остановить чокнутого убийцу. Громила мчался к нам с такой скоростью, что грозил сшибить с ног и меня, и монаха, что уступал ему и в росте, и в ширине плеч. Но монах явно считал иначе. И я искренне надеялся, что им по-прежнему руководит рассудок, а не плещущееся у него в желудке вино.
Бахор и кригариец сшиблись друг с другом всего в трех шагах от меня.
Ну или как – сшиблись… За миг до столкновения ван Бьер все-таки отшагнул в сторону. Вот только чем-чем, а трусостью это точно не было.
Тогда, у Вонючего ручья, я успел насмотреться на жертв кригарийца. Но этот человек был первым, которого он зарубил прямо у меня на глазах. Он прикончил его двумя молниеносными ударами. Но для меня – зрителя, – эти два удара слились в один, поскольку между ними не было паузы. Уклонившись, монах одновременно с этим нанес врагу встречный удар в живот. Вернее, канафирец практически сам налетел на меч Баррелия, распоров себе брюхо от правого бока до левого. Это вынудило его резко остановиться, что, впрочем, не остановило его кишки. Они со смачным хлюпаньем вылетели из разверзнутой утробы и шмякнулись прямо к моим ногам. А в следующий миг поверх кишок грохнулась отрубленная голова бахора. Которую ван Бьер снес так быстро, что я этого даже не заметил.
А не заметил я этого, потому что стоял, согнувшись пополам, и блевал на рассыпанные передо мной, человеческие внутренности. Так что когда к ним добавилась отсеченная голова, я без зазрения совести окатил блевотиной и ее. А поскольку сей «натюрморт» находился прямо возле моего лица, рвота скрутила меня с еще большей яростью. И я исторг из себя не только остатки сегодняшнего ужина, но еще и, похоже, обед. Или, возможно, это были ошметки моего несчастного желудка – поди тут разбери…
– Хэйя-хоп, хэйя-хоп, задница что надо! Подари-ка ты ее воину в награду!..
Эти пропетые хмельным голосом строки были последним, что я услышал, прежде чем меня оставили и силы, и рассудок. После чего меня должен был оставить и кригариец. Непременно должен был, ведь он пообещал, что если я превращусь для него в обузу, нам станет не по пути.
Однако поди ж ты – это свое обещание он почему-то не сдержал! И не отказался от моей компании, пусть даже бежать с кандальной гирей на ноге, и то было бы для него веселее, чем в охапку со мной.
Вот и верь после этого чьим-то клятвам, даже если клятвы самого кригарийца порой оказываются всего-навсего пустым звуком!..
Дальнейшее наше бегство через этот воплотившийся наяву, ночной кошмар я запомнил лишь отрывками. Плохо связанными между собой, но каждый из них навечно отпечатался у меня в памяти. Также, как до этого отпечатывались в ней все яркие моменты моего детства, которое нынешней ночью покинуло меня стремительно и безвозвратно.
Ван Бьеру все-таки не пришлось тащить меня на своем горбу. Пусть я и плохо соображал, но ноги переставлять не разучился. И, подгоняемый то рывками за шкирку, то пинками под зад, мог двигаться вперед либо на двух конечностях, либо на четырех.
Не помню, какую часть нашего пути я прополз на четвереньках – не исключено, что больше половины. Зато помню, как тяжко мне это давалось. Мои легкие горели и разрывались от нехватки воздуха, а глаза опухли от слез. Я все время отплевывался, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса блевотины во рту. Возможно, если бы Баррелий дал мне воды, я прополоскал бы рот, промыл глаза и почувствовал себя лучше, но у него не было с собой фляжки. А искать воду по пути нам было некогда.
Все, что мы сейчас находили, это лишь новых мертвецов, новых врагов да новые неприятности.
Помню, как я лежу на полу, пытаясь отдышаться. Только у меня это не выходит, потому что прямо передо мной растеклась лужа какой-то мерзости. Я даже боюсь предположить, что это такое. Просто стараюсь не глядеть на нее и, задрав голову, хочу поймать ртом хотя бы глоток свежего воздуха. Увы, все напрасно. Заполонившие дворец канафирцы пропитали его своей вонью, которая теперь, похоже, не выветрится отсюда никогда.
А что же делает в этот момент Пивной Бочонок?
О, ему сейчас не до передышки. Он занят: сдерживает в одиночку бахоров, рвущихся в коридор из отцовского кабинета. Сколько их там внутри, я не вижу, но кригариец возится с ними уже какое-то время.
И небезуспешно. Вот он хватает за волосы последнего противника и, сунув его голову в дверной проем, четырежды шарахает по ней дверью так, что она трескается. В смысле – дверь, а не голова. У последней дела обстоят куда хуже – она остается на плечах, но назвать ее головой язык уже не поворачивается. Больше всего она напоминает…
