Я кивнул, не имея на сей счет возражений.
– Ну а нам, хочешь не хочешь, нужна еда, отдых, выпивка… сладости. Тебе – твои сладости, мне – мои, – заключил кригариец. – Не вижу в этом ничего плохого. Мы и без того большую часть жизни вынуждены отказываться от удовольствий. Так почему бы не предаваться им, когда для этого выпадает время?…
Хозяином постоялого двора был угрюмый одноглазый толстяк с отрезанными ушами и с наполовину отсутствующей – как будто даже откусанной, – верхней губой. Судя по его жуткому виду, он не всю свою жизнь простоял за прилавком. Я бы не удивился, если бы выяснилось, что он прибрал к рукам «Усталую секиру», убив ее прежнего хозяина. Причем вместе со всеми его близкими. Которых он перед этим долго насиловал и пытал. А затем разделал их на части, изжарил и скормил своим посетителям под видом говядины…
Именно такие безумные фантазии родились у меня в голове, пока Баррелий, отозвав этого урода в сторонку, торговался с ним полушепотом. А также украдкой передавал ему золотишко. Разумеется, не все сразу, а по кусочку – кригариец тоже был тертым калачом и не собирался переплачивать. Тем более за сомнительного вида еду и столь же сомнительные местные увеселения.
Наконец они сошлись в цене и ударили по рукам. После чего трактирщик взялся готовить нам ужин, а монах вернулся за столик, который мы с ним облюбовали, и сообщил мне последние новости:
– Насчет комнаты и ужина все договорено. А вот сладостей здесь не держат, так что не обессудь. В смысле, твоих сладостей, а не моих. Мои должны прийти сюда, как стемнеет. Хотя что-то подсказывает мне: опять вместо сладкого я буду давиться какой-нибудь кислятиной. В таких местах тебе редко дают то, что обещают. Зато плату сдерут, как за заморские деликатесы, будь уверен.
Хозяин поставил на стойку две большие кружки с пивом и подал Баррелию знак, что это – для него. Не иначе, это чудовище считало ниже своего достоинства самому разносить еду и выпивку. Хотя, с другой стороны, оно поступало совершенно правильно – незачем обладателю столь жуткой рожи портить людям аппетит, приближаясь к ним во время еды. А посетителей у него в этой глуши, судя по почти пустому залу, было не слишком много.
Кроме нас в трактире сидела всего одна компания: четверо островитян, грязных и лохматых настолько, что я затруднялся определить, сколько каждому из них лет. Но стариков среди них явно не наблюдалось. Все четверо вели себя шумно и оживленно – так, как обычно и ведут себя подвыпившие островитяне. Я знал об этом не понаслышке: мой отец иногда устраивал пиры в честь посланников из Хойделанда, что приезжали в Дорхейвен на торговые переговоры. И когда те посланники хмелели, их вопли, бывало, заглушали голоса остальных гостей.
Эти островитяне не были ни высокородными, ни благопристойными, а иначе их сюда бы не занесло. Возможно, они даже были разбойниками, но поди угадай это заранее, пока они не выкажут свои преступные намерения. Насмотревшийся на подобных соратников в своих походах, ван Бьер относился к воплям этой компании совершенно равнодушно. Чего нельзя сказать обо мне. Каждый ее взрыв хохота заставлял меня ежиться, а каждый донесшийся оттуда удар кулаком по столу – вздрагивать. Поэтому немудрено, что я оробел, когда Баррелий, велев мне оставить меч на скамье, послал меня к стойке за пивом.
Будь у меня возможность разминуться с островитянами, я так и поступил бы. Но в трактире было всего два ряда столов, расставленных вдоль стен, и один-единственный проход между ними. А хойделандеры к тому же расположились за тем столом, что находился прямо у стойки. Я не мог прошмыгнуть мимо них незаметно при всем желании. Равно, как не мог не выполнить просьбу ван Бьера, даже несмотря на то, что нутром чуял неприятности.
Чутье меня не подвело.
Подойдя к стойке, я услышал, как голоса островитян у меня за спиной дружно умолкли. А когда взял кружки с пивом в руки – монах заказал себе двойную порцию, – и обернулся, на меня таращились четыре пары недобрых глаз. Не став играть с ними в гляделки, я потупил взор и заторопился обратно…
…И получил звонкий подзатыльник! Не такой сногсшибательный, каким был тот бахорский удар, синяк от которого до сих пор не рассосался у меня на лице. Но искры из глаз у меня посыпались и я, споткнувшись, расплескал на пол немного пива. После чего, радуясь, что не упал, добежал до нашего стола, а в спину мне летел мерзкий гогот островитян, довольных своей идиотской шуткой.
Поставив кружки перед ван Бьером, я посмотрел на него с немым укором – дескать, ты что, нарочно послал меня нарваться на оскорбление? – но он и бровью не повел. Какое там – даже спасибо не сказал! Выдув залпом одну кружку, он сразу припал ко второй, которую пил уже не так жадно, но по-прежнему молча. А хойделандеры тем временем вернулись к прерванному разговору, забыв обо мне столь же быстро, как я забываю о прихлопнутом комаре.
