Что правда, то правда. За две последние ночи и вчерашние полдня, что я отлеживался на земле, подстелив под себя лишь ту грязную тряпку, которую Баррелий гордо величал «одеялом», это не пошло мне пользу. Скорее, напротив, на моем избитом теле нем лишь прибавилось больных мест. Вчера я был слишком изнеможен, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Но сегодня в полной мере ощутил все прелести ночевок «по-солдатски». И был вынужден согласиться с Баррелием: только палочных тренировок мне сегодня для полного счастья и не хватало.
Еще три дня назад я счел бы великой честью протащить кригарийскую тележку хотя бы несколько шагов, но этим утром впрягся в нее без особой радости. Которая и вовсе испарилась, когда выяснилось, что я еще не вполне дорос до такой работы. И что, ван Бьера это остановило? Как бы не так! «Шагом марш, парень!» – скомандовал он, сделав издевательский акцент на слове «парень», и разве что пинка мне не отвесил.
И я пошел. А что еще оставалось делать, чтобы не быть разжалованным обратно в «щенка»?
На спусках мне приходилось отчаянно скрести ногами, чтобы эта проклятая двухколесная тварь не набрала разгон и не наехала на меня. А на коротких подъемах, что иногда нам попадались, я налегал на соединяющую оглобли перекладину так, словно это было для меня вопросом жизни и смерти. И вновь скреб ногами, когда тележка вставала как вкопанная. Или того хуже – начинала понемногу катиться назад.
Спасибо Баррелию: в такие опасные моменты он или придерживал тележку за задний борт, или подталкивал ее. Поэтому я не рвал жилы и не лез вон из кожи, спасая в одиночку его добро. Как и тогда, на наших тренировках, он вовремя чувствовал, когда нагрузка становилась для меня непосильной. И не позволял мне рухнуть от усталости до тех пор, пока я был нужен ему бодрым и работоспособным.
– Что-то я не пойму: а где же твое оружие, парень? – осведомился у меня кригариец на очередном привале. Мы делали их нечасто, но все-таки делали, и каждый из них казался мне праздником.
– Оружие? Какое оружие? – Вопрос монаха поставил меня в тупик, ведь он знал, что я не прихватил с собой из дворца даже завалящего ножичка. Не говоря уже про навсегда утраченный мною Аспид.
– Железное. Острое. То, что поможет тебе отбиться от врагов, которых у тебя сегодня так много, что я тебе даже отчасти завидую, – уточнил Пивной Бочонок. – То есть ты бегаешь от них уже больше суток, но до сих пор так и не разжился оружием?
– Выходит, что так. – Я потупил взор.
– И как ты собираешься себя защищать? Ведь твои-то враги, небось, вооружены до зубов.
«А какого тогда Гнома ты мне нужен?!» – хотел огрызнуться я, но сдержался.
– Наверное, вооружены, – обреченно согласился я вместо этого.
– Большая Небесная Задница! – Ван Бьер всплеснул руками. – И почему ты мне раньше не сказал, что решил покончить жизнь самоубийством! Зачем я заставляю тебя обливаться холодной водой и катать тележку? Может, мне просто помочь тебе расстаться с жизнью, раз такое дело? Быстро и безболезненно, дабы ты не мучился почем зря.
– А ты видел, что у меня нет оружия, и не дал мне даже самый старый и ржавый клинок из тех, что у тебя есть! – Мне надоело сносить упреки, и я пошел в контратаку.
– Так ведь ты меня об этом не просил! – Сделал большие удивленные глаза кригариец. – А раз не просил, откуда я мог заподозрить, что ты безоружен! В мире, где я живу, и теперь живешь ты, все носят оружие. В том числе дети. Здесь никому не придет в голову отправляться в путь с голыми руками. У нас даже в сортир выходят с одним кинжалом за пазухой, а другим – за голенищем!.. И еще: не возводи на меня напраслину – я не держу у себя старых и ржавых клинков!
Не знаю, издевался он надо мной или нет. Больше походило на первое. Но поскольку я все равно не мог его переспорить, то был вынужден лишь скрипеть от досады зубами и кивать в ответ.
– Ну да ладно, дело прошлое, сейчас мы все уладим, – махнул рукой Баррелий. – Иди покопайся в тележке и выбери себе что-нибудь. Только не трогай лук и арбалет – они пока не для твоих хилых ручонок. И впредь договоримся так: чтобы я больше никогда не видел тебя без оружия. Ни одного мгновения. Ты тащишь тележку – оно при тебе. Ты ешь – оно лежит рядом. Ты садишься в кустиках гадить – оно у тебя под мышкой. Ты переводишь дух – опираешься на него. Ты спишь в обнимку с ним и на твоих ладонях – мозоли от его рукояти. И когда я скомандую тебе «Оружие к бою!» – а скомандовать это я могу в любое время дня и ночи, – и оружие не появится у тебя в руках сей же момент, ты будешь наказан. Десятью… нет – двадцатью ударами палкой по спине. Настоящими ударами, безо всяких поблажек… Ну что, уяснил или надо повторить?
– Да, уяснил! – пробурчал я, прикидывая в уме, как сильно отличаются «настоящие удары» от тех учебных, с которыми моя спина и прочие части тела были уже знакомы. После чего указал на тележку и на всякий случай уточнил: – Что, и правда можно?
В ответ ван Бьер изобразил великодушный жест, приглашая меня наведаться в свои оружейные «закрома».
