Итак, Мамардашвили обращает внимание на "невежество, непонимание себя и своих целей". Попытаемся нащупать ту точку, которая обозначена, но не развита у Мамардашвили. В вышеупомянутой лекции Мамардашвили описывает грузинскую культуру как носительницу некого "таланта незаконной радости": "Радость же наша была именно легкой и воистину незаконной: вот нет, казалось бы, никаких причин, чтобы радоваться, а мы устраиваем радостный пир из ничего". Не стоит искать предмета этого незаконного грузинского праздника вне его самого – его можно описать как "праздник самих себя", способ самосохранения, гомеостазиса, как "звенящую ноту радости, как вызов судьбе и беде". Все это весьма отличается от того опыта нового рождения, воссоздания или "возрождения", о котором говорил Мамардашвили. Сам сюжет самосохранения был обусловлен политическими причинами: утрата независимости и аннексия Россией Восточной Грузии, а затем и всей территории страны начиная с XIX века (не считая трех лет первой грузинской республики до ее оккупации большевиками в 1921 году) стали национальной травмой, породившей и боязнь утраты национальной идентичности, и чувство самосохранения как реакцию на этот страх. Свобода литературы и застолья играла роль вытесняющего механизма, игнорирования реальной несвободы и ее подмены мифом о свободе. Именно застолье и литература (филология) оказались центральными мифогенерирующими дискурсами для грузинской культуры ХХ века.
Идея самосохранения, заключенная в "незаконном празднике", раскрывается в известном рассказе Гурама Дочанашвили "Человек, который очень любил литературу", написанном еще в середине 1970-х годов. "Быть свободным (это понятие включает у Дочанашвили сохранение национального самосознания), – говорит персонаж рассказа Васико Кежерадзе, – возможно только в литературе и в застолье". Застолье превращается в некий квазирелигиозный ритуал, где каждый "тостующий" причащается исторической целостности грузинской культуры, которая оживляется в этом ритуале. Дискурс застолья в грузинской культуре настолько всеобъемлющ, что часто выступает и в качестве своеобразной литургии коллективной или культурной памяти. Застолье, по крайней мере в той форме, которую оно приняло в XIX и XX веке, выработало суррогатные практики "воспоминания" (Erinnerung), которые начали замещать собой историю, подменять ее монументальной героической мифологией. Собравшиеся за столом в первую очередь легитимируют себя и ту радость, которую Мамардашвили называл незаконной.
