Маскхалат нашли на следующий день брошенным возле автодороги. Надзиратели, от кого исходили все эти сведения, вполне вероятно придуманные начальством, утверждали, что Курбатова на трассе ждала автомашина. Как они полагали, с соучастниками побега. Так ли всё было, не ручаюсь утверждать. Но и опровергать не берусь. Потому что капитан как в воду канул. Я и после, возвратившись со штрафняка в базовый лагерь, интересовался: не поймали беглеца? Нет. Иначе — привезли бы. Показали б. Всем. В назидание. А если б пристрелили, то об этом прошло бы сообщение по местному радио и зачитали б какой-нибудь приказ на плацу. Но и этого не произошло.
А Гиммлер появился в зоне, на прежнем месте, приблизительно через месяц. Осунувшийся, с чёрными глазницами, ещё более безмолвный. И зловещий. Так мне показалось.
На замызганных погонах его чёрного полушубка осталось лишь по три звездочки, а на местах отколупнутых желтели светлые пятнышки.
— Кто тут будет Комик? — спросил я, подойдя к указанной бригадиром вагонке.
— Я — Комик, — отозвался писклявым голоском не совсем русский на вид тщедушный мужичок, не отрываясь от рукоделия. Он шустро вязал на спицах рукавицу. Рядом, на соседнем голом щите, лежали клубочки шерстяных ниток и не до конца распущенная дырявая перчатка. Мужичок с нерусскими чертами лица, он смахивал на азиата, сидел, сложив ноги калачиком, и прихлёбывал чифир из кружки. Рядом стояла дочерна закопчённая консервная банка с прикрученной к ней проволочной рукоятью.
Необычное занятие мужичка меня озадачило: не петух[208] ли? Уж слишком женским делом занимается.
— Бригадир к вам в напарники определил. Я — с камкарьера.
— Ладно, ладно, — слегка улыбнулся Комик. — Устраивайся.
— А почему вас Комиком зовут, — прямо спросил я.
— Потому что я Комик. Родился Комиком, — последовал не совсем ясный ответ. Тем более что ничего шутовского в поведении моего нового знакомого я не заметил. Но улыбка у мужичка, а ему, верно, перевалило за сорок, была хорошей, застенчивой, что меня успокоило.
— Занимай, — указал он на пустой щит. — Я своё приданое уберу.
И он сложил клубки в мешочек, завязал его. Хозяйственный мужичок! И штаны у него аккуратно залатаны на коленках. И носки вязаные, тёплые, обшиты на подошве брезентухой. И куртка стираная, незасаленная, с заштопанными обшлагами. Словом, обихоженный.
— Чайку хлебнёшь? — приветливо предложил он.
— Спасибо.
— А чево так? Негоже от угощения отказываться.
— Тошнит от чифира. Душа не принимает.
— Ну латно, латно, коли так. Это — с непривычки. А привыкнешь — ничиво. Хорошо.
И он снова принялся за рукавичку.
Меня насторожил его какой-то странный выговор.
— Может, хлебушка поешь? А то, поди, на «Камушке-то» оголодал?
— Нет, спасибо. Хватало.
Есть мне очень хотелось. Мужичок, назвавшийся Иваном Даниловичем, моё желание верно угадал. Но я остерегался угощаться у кого попало. Чтобы не вляпаться в недоразумение, не впасть в зависимость. Да мало ли что ещё могло оказаться нежеланным сюрпризом.
— Ну, как знаешь, паренёк. Тебя как кликать-то?
— Зовите Юрием. Можно — Егором. Или — Георгием.
— Ну вот, Егор. Была бы честь оказана. Латно.
Тем наше первое знакомство и завершилось.
Ночью я встал к параше. Иван Данилович, согнувшись, что-то шил. Вроде бы — тапочки. С извинительной улыбкой, шёпотом произнёс:
— Не спится. А чего зря лежать? Тачаю помаленьку. Себе и другим польза.
А я подумал: «Как же он завтра вкалывать будет, после бессонной ночи?»
