– Ты гляди-ка, сапер в себя приходит! – говорил кто-то рядом.
– Надо же. Проиграл я этому горлопану папиросы, – огорчился кто-то другой.
Потом разбудили. Теперь смотреть было проще, хотя снизу вверх – непривычно. Сугробы какие-то отвесные, а вверху – человеческие лица. Странно.
– Пациент Николаев, 28 лет, огнестрельное проникающее ранение грудной полости, травматический пневмоторакс, контузия средней степени, – привычно тарабанил женский голос. И сапер опять уснул, потому что сразу слишком много впечатлений.
Когда снова проснулся, увидел рядом знакомое лицо, серый халат.
– Ну, что я говорил? – победно вострубило это существо.
– Не ори ты так, граммофон, – недовольно и очень как-то привычно отозвался кто-то справа. А Николаев тихо порадовался – и уши слышат! Здорово как! И опять уснул от такого вороха впечатлений.
Дело у него пошло на поправку. По кусочкам складывая мозаику, по детальке воспринимая всякий раз, когда в себя приходил, – узнал не очень быстро, что лежит в командирской палате пульмонологического отделения тылового госпиталя, что никто не ожидал, что полутруп начнет оживать (соседи по палате были прямые и резкие военкомы, лепили правду в матку), что в соседней палате – тот самый старшина Махров, который за ним и ухаживал и который, с одной стороны, всех достал своими контуженными руладами, а с другой – в госпитале его уважают – чинит все подряд, как заведенный, а потому ему прощают и картишки и добываемую где-то самогонку. И в командирской палате он частый гость, не гонят, хотя по чину и не вместно ему тут околачиваться.
Не пойми с чего, старшина сам радовался воскрешению, в общем-то, чужого совершенно человека, словно тот ему – родственник.
Приходил часто, точил лясы, сообщал всякие госпитальные новости, стараясь умерить грохот голоса, приносил лежачим больным то, что просили, но что медсестры носить запрещали. По общему мнению, немножко алкоголия и табакария лечению не вредило, это медики ерундят и умничают попусту.
Николаев не мог толком говорить, но слушал с удовольствием, радуясь тому, что вот – может слушать и видеть, а скоро, глядишь, и ходить начнет! Порадовало его, что группа, столь внезапно свалившаяся ему на голову – практически вся уцелела, промурыжив немцев до ночи. Тогда ситуация была – хоть волком вой и кошкой плачь! И самому умирать не хотелось и особенно – когда почувствовал себя отвечающим за жизни этих молокососов, которые – чего уж греха таить – ехали помирать глупо, быстро и жутко. И девчонку было тогда жалко до слез, так она старательно пыхтела, бинтуя его раны, мудря чего-то, шевеля губами и подкладывая зачем-то под бинт вощеную бумагу, так трогательно прижималась к раненому грудями – не по фигурке полными и тугими, когда заводила бинт за спину, что никак нельзя было допустить, чтоб она погибла. Сам-то ладно, помер бы, куда бы делся, за время на фронте к чужим смертям уже пообвык и прекрасно понимал, что своя тоже рядом ходит, а вот этих ребят под монастырь подвести – адски не хотелось.
Был тогда момент, когда понял, что, скорее всего, – не выживет. Даже уже и смирился вроде. Безысходность от слабости наступила. А танкисты – встряхнули. И вот – все срослось!
– Посмотрел на меня, словно первенец невинный на царя Ирода и приказал вас на стол. А мне эти живодеры иглу здоровенную в спину засадили, дескать, кровь откачать. Вот такенный шприц, я от одного вида чуть не умер! – говорил тем временем самодовольный Махров. Старшина, привезя раненого в уже эвакуирующийся медсанбат, сумел убедить оказать помощь этому саперу, благодаря которому еще днем сюда не приперлись немецкие танки.
То ли и впрямь пафос помог или все же медицинская гуманность, а может, и то, что все-таки командира привезли, и была возможность в несвернутой еще операционной ему ампутировать размозженную долю легкого и залатать дыры, – сказать трудно. Факт, что помогли. И потом везли дальше, как положено.
Сам Махров, гордый своей героической победой над медиками, очень скоро свалился без сознания прямо у хирургической палатки, и оказалось, что поломанные ребра острыми отломками краев наделали дел и теперь они с капитаном два сапога – пара, только одному достался пневмоторакс, а другому – гемоторакс. Так по этапам эвакуации и поехали, причем старшина взял под опеку бесчувственное тело. Черт его знает, почему – это и сам старшина бы не смог объяснить. И теперь был рад, что капитан приходит в себя. И вдвойне – что многие, в том числе и медики, были абсолютно уверены, что этот пациент помрет, а вот – обломились, умники. Хотя, справедливости ради, надо уточнить, что заведомо безнадежных не эвакуировали, это запрещалось категорически, и раз повезли Николаева в тыл – значит, совсем уж трупом не считали.
Вскоре они уже могли и беседовать, только капитан говорил тихим и слабым голосом, в Махров все же рокотал и погромыхивал. Старшина частично восстановил слух, но – увы – далеко не полностью.
