И только когда в Рождество за мысом Херсонес задымил трубой трехмачтовый английский пароход «Ретрибьюшен» («Retribution») и начал бросать лот, промеряя глубины, даже Меншикову стало ясно: вторжения неприятеля не избежать. «Приход этого парохода растревожил Меншикова и заставил его деятельнее заботиться об укреплении Севастополя. Давно предлагаемые Нахимовым меры приняты: на Северной крепости назначены офицеры и команды с судов, стоявших в гавани; велено поспешить устройством бона поперек губы от форта № 8 к форту № 1». Но поставить корабли так, как предлагал Нахимов, князь всё же не согласился. Нахимов тревожился о бездеятельности командования, даже в названии английского корабля — «Возмездие» — ему слышались отголоски Синопа. Успеем ли приготовиться к визиту непрошеных гостей, желавших возмездия за Синоп?
Укрепления на Северной стороне строили быстро, матросы работали даже в Рождество, и всё равно потребовался месяц. Строили команды кораблей, соответственно назвали и батареи: «парижская», «двенадцатиапостольская» и «святославская». «Истомин обещал было (на словах) кончить в неделю, а вышло в месяц, — записал Рейнеке в дневнике, — да и тогда я спорил с ним, что в камне не построит он ранее месяца. Так и вышло». Все эти батареи, составляющие прикрытие для эскадры Нахимова, отдавались в его распоряжение.
После освящения батарей капитаны всех кораблей, стоявших на рейде, обедали у Нахимова и провели в его каюте вечер в разговорах. Обсуждали сообщения из Феодосии и Симферополя, что в Черное море вошло более тридцати английских и французских кораблей, в Феодосию приходили четыре больших парохода, провели промеры и ушли. Сошлись во мнении, что всё это «дерзость ужасная, плюнули нам прямо в глаза». План действий союзников ни для кого не был секретом, о нем после Синопа трубили зарубежные газеты, все знали о готовящемся десанте. «Привезут десант хоть турок тысяч 19, — писал Рейнеке, — высадят часть на абхазском берегу, а остальную — в Крыму, и, освободившись от десанта, постараются истребить флот наш в Севастополе до начала войны, а на лето пойдут с этими своими судами в Балтику». Ситуация была вполне прогнозируемая, ошиблись только в численности десанта.
В феврале Нахимов наконец съехал на берег по делам службы и сразу пришел к Рейнеке. Тот записал: «Он здоров, бодр и доволен житьем своим на корабле, несмотря на холод. Особенно радует его, что, наконец, Корнилов, а может быть, и Меншиков убедились в невыгодности назначенного ими расположения флота за Голландиею в тесной вершине рейда».
Это место годилось для размещения пяти кораблей, но для семи оно было тесно, потому Нахимов и возражал. Но радость по поводу перемены диспозиции была преждевременной: из Петербурга получили новое распоряжение царя, которое вовсе не учитывало предложений Нахимова. Конечно, из Петербурга виднее, как расставлять корабли в Севастополе.
Но были не одни хлопоты, а и приятные события — в Севастополь привезли картины Ивана Айвазовского с изображением Синопского сражения. Нахимов приходил смотреть, дал оценку: «Очень похоже». Пытались написать портрет и самого героя Синопа — не позволил.
— Не важность побить турок; иное дело, если бы вместо их были другие. Мы всем обязаны Лазареву! — ответил он художнику.
Вторую попытку предпринял во время осады Севастополя редактор «Художественного листка» В. Ф. Тимм. Но и ему Нахимов не разрешил «снимать портрет»:
— Вот отстоим Севастополь — тогда и снимайте. А если не отстоим, то и снимать с нас не стоит.
Тимм сумел сделать набросок украдкой, в церкви, когда Нахимов его не видел. «В это время, как я рисовал Нахимова, как нарочно, он молился с большим усердием и клал частые земные поклоны. Я торопился набросать очерк его лица, боясь, чтоб он меня не заметил: рука у меня дрожала, я чувствовал, как кровь вступила мне в лицо, как будто я что дурное делал!.. Да, мне не хотелось, чтобы он заметил мою работу — он мог оскорбиться…»[273] Этот-то рисунок и остался единственным прижизненным портретом Нахимова.
В начале марта провели учения и стрельбы. С 400 саженей в цель, соответствовавшую длине военного судна средних размеров, было от 50 до 82 процентов попаданий, а на 350 саженей 120-пушечный корабль дал 90 процентов попаданий. На расстоянии в 300 саженей от 80 до 90 процентов орудийных выстрелов с фрегатов были меткими. На приготовление орудий к бою требовалось полторы минуты, на перевоз всей батареи на один борт — шесть минут, на перемену станка орудия — от трех до четырех с половиной минут, на заряжание и пальбу из каждого орудия — от четырех до семи минут[274].
Прекрасные результаты! Именно поэтому английские и французские корабли, даже такие суперсовременные, как «Наполеон», ближе 400 саженей к городу не подходили.
