В начале двенадцатого часа он приехал на Малахов курган, где положение было очень тяжелым. Курган находится на Корабельной стороне, его первое укрепление — башню — построили на деньги, собранные севастопольскими купцами, но в отличие от башни Волохова она была слабо защищена. В сентябре под руководством контр-адмирала Истомина и полковника Ползикова по обеим сторонам башни поставили две батареи — 17-ю и 18-ю, по направлению к Доковому оврагу прорыли траншею и построили на южной стороне кургана еще одну батарею, которую все называли по имени ее командира батареей Жерве; для укрепления позиций соорудили два бастиона и тоже соединили их траншеями. Благодаря этим работам, спланированным Тотлебеном, башня, по признанию неприятеля, «утроила свое значение» и Малахов курган не только стал центром обороны Корабельной стороны, но и превратился в ключевую позицию обороны всего города. Поэтому на него и был направлен основной удар.
Увидев Корнилова, матросы прокричали громовое «ура!», но он остановил их.
— Будем кричать «ура!», когда собьем английские батареи, — сказал он, указывая на Рудольфову гору. В этот момент неприятельское ядро ударило ему в ногу. Флаг-офицеры бросились к нему, подняли на руки, уложили на носилки.
— Отстаивайте же Севастополь! — это были последние слова Корнилова, обращенные к севастопольцам.
Нахимов тяжело переживал смерть друга; он полагал, что замены Корнилову нет. В тот день он писал Метлину: «Николай Федорович! Владимир Алексеевич не существует. Предупредите и приготовьте Елизавету Васильевну. Он умер как герой. Завтра снова дело. Я не знаю, что будет с Севастополем без него — и на флоте, и в деле на берегу. Получил две царапины, о которых не стоит и говорить. У нас без Владимира Алексеевича идет безначалие».
С курьером он отправил вдове Корнилова шкатулку с его бумагами, которую опечатал в присутствии двух офицеров. Близкие к Корнилову люди знали, что тот вел дневник, где было много нелестных замечаний о командовании флота и армии, особенно о Меншикове. Поэтому Нахимов сделал всё, чтобы эти бумаги оказались у семьи покойного. «Что будет завтра и кто будет жив — не знаю. Ожидаю в ночь атаки и абордажа кораблей и фрегатов пароходами и шлюпками. Атака с берега умолкла, и я еду в ночь на эскадру отражать нападение. На кораблях 150 человек, вооруженных пиками, тесаками и интрепелями, а на фрегатах только 60 человек с тем же вооружением».
Отпевали Корнилова в Михайловской церкви. Нахимов, пришедший проститься с другом, не скрывал слёз. Похоронили Корнилова рядом с Лазаревым — в склепе в основании строящегося собора Святого равноапостольного князя Владимира.
Английские и французские газеты поспешили сообщить о взятии города. В Париже и Лондоне поздравляли друг друга и готовились к торжествам, даже собрались отметить событие новым спектаклем «Взятие Севастополя», когда пришла весть, что журналисты ошиблись. Штурма в следующую ночь не было, но обстрелы продолжились.
Первое время неприятель не собирался возводить никаких укреплений. «Никто не предполагал необходимости правильной осады, и думали, что город сдастся после первой же бомбардировки в продолжение нескольких дней, если не нескольких часов…»[311] — писал домой французский офицер. Однако никто в Севастополе сдаваться не собирался, и союзникам пришлось перейти к длительной осаде по всем правилам.
Тринадцатого октября неприятельскую армию постигла еще одна неудача. Получив приказ отбить английские пушки, захваченные русскими, легкая кавалерия под командованием лорда Джеймса Томаса Кардигана атаковала русские позиции в долине под Балаклавой. Из бригады в 600 человек около половины оказались убиты, ранены или попали в плен, в этом сражении погиб цвет английской аристократии.
Второго ноября шторм повредил и уничтожил бо`льшую часть кораблей союзников, на которых были привезены запасы продовольствия, зимней амуниции, медикаментов.
После бомбардировки обе стороны восстанавливали разрушенные батареи, заменяли орудия, Нахимов объезжал позиции и благодарил солдат и матросов. Спустя несколько недель в город приехал Иван Константинович Айвазовский и увидел разрушения собственными глазами. Он сделал несколько набросков с натуры, которые легли в основу картины «Бомбардирование Севастополя англо-французским флотом и армией 5 октября 1854 г.».
Укрепления Севастополя, как известно, возводились не по плану, а по мере необходимости и применительно к местности. Как только Тотлебен замечал, что какой-то участок не простреливается русской артиллерией, так тотчас приказывал поставить два — четыре орудия, накрывавшие выстрелами это пространство. Если же противник начинал возводить укрепление на возвышенности, с нашей стороны одновременно росло несколько таких же. Из дневника Тотлебена: «Я внимательно слежу за всем, что происходит у неприятеля, и каждую ночь закладываю новые батареи. Если неприятельская батарея стреляет из 20 орудий, мы отвечаем ей из 40, и к вечеру противник имеет лишь два орудия на том же месте»[312].
