Второго октября Нахимову было поручено расставить корабли. Оценив ситуацию, он выбрал оптимальное расположение: «Великий князь Константин» встал на створной линии рейда, «Двенадцать апостолов» — между ним и «Парижем»; фрегаты «Коварна», «Мидия», «Кулевчи», «Кагул» — в линии за «Двенадцатью апостолами», а корветы «Калипсо», «Пилад», «Андромаха», бриг «Эней», яхты «Ольвия» и «Стрела», транспорты «Лаба», «Гагра» и «Прут» — в Корабельной бухте. Корабль «Ягудиил» оставлен в глубине Южной бухты; бриги «Тезей» и «Фемистокол» и транспорты «Дунай», «Буг» и «Сухум-Кале» остались в гавани. Из остальных плавсредств — пяти бригов, четырех шхун, четырех тендеров, трех транспортов и двух шаланд — был устроен плавучий мост через Южную бухту[309].
Пятого октября в 6.30 русские батареи открыли огонь, упреждая противника, в семь часов тот начал отвечать. Грохот орудий, свист ядер и разрывы бомб слились в невообразимый гул. Больше всего досаждали пушки, стоявшие на Рудольфовой горе — оттуда снаряды и ядра летели сразу на 4-й, 5-й и 6-й бастионы. Корнилов с адъютантами, приехав на 4-й бастион, застал там страшное разрушение: траверсов — земляных насыпей для прикрытия от флангового огня — еще не успели сделать, и артиллеристы рядами ложились под ядрами, раненых и убитых едва успевали класть на носилки. Батальоны, сформированные из моряков, толпами стояли посреди бастиона, и каждое попадание в эту густую массу выкашивало из нее десятки людей разом.
Корнилов отдал необходимые распоряжения и отправился на соседний 5-й бастион, где был Нахимов. По бастиону английские и французские батареи вели перекрестный огонь, и разрушения там были не меньшие, чем на 4-м бастионе. «Оба адмирала следили за действием наших орудий, стрелявших против французских батарей, и преспокойно разговаривали. У адмирала Нахимова была легкая рана на лице, которой он и не заметил, кровь у него текла, и белый Георгиевский крест на шее сделался совершенно красным»[310], — вспоминал князь В. И. Барятинский. В следующее мгновение неприятельское ядро взрыло землю рядом с адмиралами, так что Барятинский едва успел дернуть обоих за полы сюртуков. Другое ядро пролетело мимо, оторвало голову артиллеристу и обдало кровью и осколками черепа стоявшего рядом другого флаг-офицера, И. Лихачева. «Скажите, что со мной? — обратился он к Барятинскому. — Мне тепло лицу, и я не понимаю, что такое».
Князь обтер ему лицо полой шинели и объяснил, что произошло. Первой реакцией Лихачева было естественное отвращение, потом он попросил папиросу и прикурил от дымящегося фитиля. Во время этой жуткой сцены оба адмирала продолжали невозмутимо беседовать.
В следующий момент Нахимову доложили, что с моря подходят неприятельские корабли, и он поспешил на «Двенадцать апостолов». В подзорную трубу он увидел, как приближалась эскадра: впереди шли корабли под французскими флагами, за ними турецкие и английские, парусов не ставили — был полный штиль, корабли буксировались пароходами. Стоявший рядом с Нахимовым ординарец принялся считать — да сбился: «…некогда, да и ни к чему. О соразмерности сил невозможно было и думать; следовало сражаться с врагами, сколько их ни было». Нахимов ожидал, что флот начнет бомбардировку города одновременно с началом действия батарей, а затем войска пойдут на штурм — именно так действовал бы он сам. Но в это время французский вице-адмирал Фердинанд Гамелен никак не мог договориться с английским адмиралом Дандасом, что следует сделать раньше — начать обстрел севастопольских фортов или встать на якоря. Когда же они, наконец, договорились, батареи уже замолчали; к тому же корабли встали на таком расстоянии от берега, что бо`льшая часть выпущенных ими бомб и снарядов легла в бухту.
Свой огонь они направили на Александровскую батарею и батарею № 10, которая выдавалась далеко вперед. После первых же выстрелов всё покрылось густым дымом, и увидеть что-либо было сложно. И всё же Нахимов заметил: 10-я батарея перестала стрелять. Неужели все погибли? Если противник поставит рядом свои корабли, то может беспрепятственно обстреливать город. Нахимов направил туда отряд охотников, чтобы они в случае необходимости заменили орудийную прислугу. Каково же было их удивление, когда они нашли всех на батарее живыми; оказалось, орудия за многочасовую стрельбу раскалились настолько, что не помогало даже обливание их водой, и потому артиллеристы решили на время прекратить пальбу.
В тот день по городу было выпущено 50 тысяч снарядов с кораблей и еще до девяти тысяч с осадных батарей. Эта была первая бомбардировка Севастополя — и его первая победа: город выстоял, неприятель так и не решился перейти к штурму. Корабли уходили с пробоинами в бортах, перебитым рангоутом, потеряв 900 человек, не считая турок — им союзники учет не вели.
Севастопольцы ответили шестнадцатью тысячами выстрелов орудий береговых батарей и еще двадцатью тысячами с оборонительной линии. Потери защитников города составили 1250 человек, один из них — контр-адмирал Корнилов.
