Рука в бронированной рукавице вынырнула из-под плаща и метнула в сторону Элофа толстый серебряный диск. Он летел медленно, как сквозь воду или масло, но вращался с головокружительной скоростью, приковывавшей его взгляд. Элоф потянулся, затем подпрыгнул. Его пальцы почти сомкнулись на диске, но тут что-то черное промелькнуло перед его глазами и выхватило монету. Он бестолково топтался в грязи под хриплое, насмешливое карканье, звеневшее в его ушах. Два громадных ворона кружили над ним, ссорясь из-за монеты, которую один из них держал в клюве. Потом они описали круг и полетели вслед за всадником, поскакавшим по дороге к дамбе. Взбешенный, со странной звенящей пустотой в голове, Элоф кинулся за ними, выкрикивая бессвязные ругательства навстречу ветру. Исполинский конь не повернул на дамбу, но легко спустился по склону у ее начала и галопом поскакал по болотным пустошам. Элоф, потерявший голову от гнева и издевательского карканья, устремился вдогонку. Странный всадник без малейших усилий мчался по топям, по кочкам, по глубоким промоинам и зарослям камыша. Ветер мощными порывами дул в спину Элофу и, казалось, нес его на своих крыльях. Вскоре он перестал разбирать, действительно ли его ноги касаются земли или бегут по воздуху. Вороны перед ним захлопали крыльями и полетели еще быстрее, но даже они не могли догнать всадника. Призрачный свет блистал на черном шлеме, темно-серый плащ развевался на ветру за его спиной. Потом плащ заполнил собой все небо, погасил свет звезд — и внезапно Элоф обнаружил, что бежит в непроглядной тьме. Он перешел на шаг, потом остановился, тяжело дыша и пошатываясь. Он не имел понятия, как долго он бежал, но почти не испытывал усталости. Скоро наступит рассвет…
Он шагнул вперед, услышал всплеск и выругался, когда ледяная вода заплескалась вокруг его лодыжек. Затем он поднял голову. Непроглядная тьма сменилась тусклым серым оттенком, но то был вечерний свет, а не утренний. Элоф в ужасе огляделся по сторонам. Он увидел привычные топи и клочья тумана, плывущие над жухлой травой, мелких птах, перелетавших от куста к кусту и щебетавших к дождю. Но здесь не было ни одного знакомого ориентира. Он заблудился на болотах и не знал, сколько лиг отделяет его от кузницы и куда нужно идти, чтобы вернуться обратно.
На какой-то момент Элофу показалось, что он снова лежит в жарких объятиях лихорадки и видит очередной фокус, сыгранный болезнью с его рассудком. Затем онемевшая нога напомнила о себе; это был вовсе не сон, хотя с таким же успехом он мог бы и проснуться. Он торопливо вышел из ручейка с ледяной водой и сел на берегу, чтобы вывернуть сапоги и наполнить их болотной травой для просушки. То была прочная обувь, полученная от Катэла в уплату за работу, и Элофу оставалось только радоваться, что он подошел к двери в плаще и сапогах. Он устал и замерз, а пока сидел, понял, что к тому же сильно проголодался. У него не было с собой почти ничего — даже меньше, чем во время скитаний с Роком. Его любимый лук для охоты на птиц и лески с рыболовными крючками остались в кузнице. Встревоженный внезапной мыслью, он ощупал свой пояс. Меча не было на месте, и на мгновение Элоф запаниковал, пока не увидел клинок на берегу немного выше по течению; вероятно, там, где он остановился в первый раз. Подойдя к мечу и наклонившись, он увидел в грязи один-единственный широкий отпечаток подковы, в который еще сочилась вода. Он резко выпрямился и огляделся, но всадника не было нигде — ни на земле, ни на небе. Кровь бросилась ему в голову, в ушах зашумело.
— Ты, проклятый сукин сын! — пробормотал он, крепко сжимая рукоять меча. — Что ты сотворил со мной? Куда ты завел меня? Как…
Элоф замолчал. Ему не хотелось вслух спрашивать о том, как он собирается вернуться домой: ответа могло и не найтись. Сперва нужно было обследовать местность, поискать хоть какие-то признаки, указывавшие на его местонахождение. Может быть, по звездам? Но сегодня пасмурно, не будет ни звезд, ни луны. Где-то за плотным покровом облаков заходило солнце.
Элоф приблизительно прикинул направление и вернулся к своим сапогам, лежавшим на берегу. Они отнюдь не просохли, но выбора не было. Он принялся вынимать пучки травы, напиханные в голенища, и приглушенно выругался, когда обнаружил, что с них сыплется тонкий песок.
