Налда говорила, что первый раз я появился у нее одетый в странную кучу тряпья, молчаливый и испуганный, и мне тогда исполнилось лишь два года. На мне была рубашка и брюки, везде подколотые булавками, говорила она, чтобы все это на мне держалось. И еще все это было закатано сверху и снизу так, чтобы те части меня, которые должны были торчать наружу, все-таки торчали.Мальчик, воспитанный теткой в трейлере, вырастает и живет с таким кошмаром внутри, который трудно выразить словами и хоть как-то передать людям вокруг. Хотя сам он убежден, что в нем скрывается сокровище огромной ценности…
Я начал думать, что просто запаниковал сегодня, даже немного погорячился. Но я по-прежнему не уверен. Еще не знаю точно.
Я и сейчас дрожу, и очень хотелось бы поговорить с Налдой. Хотя бы совсем чуть-чуть. Чтобы понять, какие слова она скажет.
Понимаете, когда я был мальчиком, я почти все время слышал слова Налды; когда мы сидели на старом диване по вечерам, когда подметали листья днем в саду у зимней дамы. И всегда она рассказывала про меня самого и про то, как она стала за меня отвечать, и про мир тоже, про то, как в нем все работает. И если меня что сбивало с толку, я мог пойти и задать ей вопрос и послушать, как она говорит, и тогда постепенно все приходило в себя.
Но это было давным-давно. До криков, до того, как пришли люди и Налда исчезла. С тех пор я почти всегда боюсь и сбит с толку – всем миром и большинством вещей в нем. Почти все время.
И вот… Я еще не могу про сегодняшний день. Еще не знаю точно. Это важно, ведь я всегда должен быть настороже, потому что несу ответственность. Я часто многое неправильно понимал и горячился. Но я не знаю точно, так ли все было сегодня. Интересно, если бы Налда говорила, увидел бы я в конце концов другой смысл в том, что случилось, и перестал бояться? Или она бы посмотрела на свои ногти и сказала: «Ты сегодня все сделал правильно. Ты все сделал правильно, Т…»
Ой. Я же почти сказал вам, как меня зовут, а я не собираюсь говорить. Пока что. На всякий случай.
Вот что я сделаю вместо этого – я расскажу вам, что случилось сегодня днем и почему я все еще дрожу.
Первое, что вы должны знать, думаю, – я уже сколько-то работал в саду городского парка. Наверное, это первое. Я почти всегда пытаюсь найти работу в таких местах: во-первых, потому что садовничать – почти единственное, о чем я хоть что-то знаю, по крайней мере, единственная работа, которая мне подходит. И во-вторых, потому что не надо очень долго находиться рядом с людьми.
В этом месте, поскольку оно большое, мне вообще почти никогда не приходилось говорить с другими людьми, которые там работают. Чаще всего мне так много всего нужно было сделать после того, как я брал инструменты и получал задание утром, и до того, как снова возвращал все в сарай вечером. Я мог за весь день не увидеть никого, кто еще там работал. И это лучше всего. Я никогда подолгу не бывал рядом с другими людьми, потому что их манеры почти всегда меня сбивают с толку, и тогда я нервничаю.
Так вот, сегодня.
Почти весь день я провел с газонокосилкой – стриг траву в самом центре сада. А потом, когда подошло время заканчивать, отвез ее обратно в сарай и начал вытирать лезвия, чтобы начисто.
Мне всегда нравилось в сарае в конце дня, если там больше никого не было. Очень часто я старался работать дольше остальных, чтобы, когда я возвращался, они уже ушли. И часто, когда очищал инструменты и раскладывал все по местам, я любил садиться около окна и радоваться тому, что целую ночь больше не буду садовником. И тихо мечтать, как следующий день, может быть, освободит меня от этой работы.
Но вот сегодня, когда я все еще чистил лезвия от травы, я услышал, как сзади открылась дверь, и рассердился, что кто-то пришел и нарушил мой покой.
– Эх, опять забегался, – сказал голос, и я сразу понял, кто это был. Сразу понял, что это парень с картинками на руках. – А ты как? – спросил он, с грохотом раскладывая инструменты на полу, и я почувствовал, как весь сжался и застеснялся. И начал изо всех сил смотреть на лезвия газонокосилки, а сам все протирал их, хотя травы там не осталось совсем.
Никто из работавших в этом саду даже не пытался со мной заговорить больше одного или двух раз. Думаю, некоторые поняли, что говорить у меня получается не очень хорошо и я просто не знаю, как это правильно делается. А другие, думаю, они даже немного обижались, что я неправильно им отвечал. Ну, в общем, скоро все додумались оставить меня в покое, и это хорошо, потому что, значит, из меня не могла вылезти никакая информация, из-за которой они стали бы для меня опасными.
Но парень с картинками на руках был другой. Он и дальше разговаривал со мной, отвечал я ему правильно или нет. Ему вроде как было все равно, отвечал ли я вообще. И когда он развесил все эти свои лопаты и разные другие штуки, он передвинул стул от окна туда, где я чистил лезвия, и сел. Как бы сзади меня.
– Похоже, ты их уже почистил, – сказал он мне и немного подвинулся на своей табуретке. Но я все равно еще немного попротирал. Потом почувствовал, что это как-то глупо, встал, даже не зная, куда податься, потому что мне казалось, что он за мной следит, и убрал тряпку в шкафчик. Я даже притворился, будто что-то там ищу, надеялся, что он просто уйдет до того, как я закончу. Но он не ушел, а сидел и дальше.
Ну и вот, когда я повернулся, то заметил, что он за мной совсем не следил. Он просто трогал пальцами картинки у себя на руках и внимательно так на них смотрел. В общем, я понял, что у меня есть шанс, и сказал:
