Едва ввели арестанта, в помятой внешности мелькнуло что-то знакомое. А уж когда тот сразу вскинулся, с ходу с явной надеждой в голосе обратившись к адмиралу по имени-отчеству, это ощущение окрепло до бетонной твердости. Но вот вспомнить, кто же стоит перед ним, умудряясь сохранить достоинство, несмотря на подозрительную розоватость вокруг левого глаза, почти сливавшуюся с таким же пятном на скуле, оторванный ворот рубашки и правый рукав пиджака очень хорошего чесучевого костюма и выдранные с мясом две пуговицы жилетки, все никак не удавалось.
А доставленный, в очередной раз проведя рукой по голове, вовсе не для того, чтоб поправить прическу (короткая стрижка избавляла его от такой заботы), вероятно, по-своему истолковав устало-угрюмое молчание адмирала, нес полнейшую ахинею про либеральные ценности и прочую чепуху, совершенно не имевшую отношения к сложившейся ситуации и его крайне незавидному положению.
Не в себе он, что ли, с перепугу? Или по голове приложили слишком сильно, не понимает теперь, куда попал. Как в суде перед присяжными распинается. Тут снова какая-то смутная ассоциация шевельнулась в мозгу, измученном завалом неожиданных «вводных», уже вторые сутки рушивших все планы штабов, и накопившимся хроническим недосыпом.
Раздражаясь все больше от того, что все время ускользает нечто важное, и вместо дела вынужден заниматься черт-те чем, Небогатов скосил взгляд на поданную рапортичку, выхватывая отдельные предложения из текста краткой выжимки, предоставленной штабными.
…Прибыл с конвоем из Одессы…Представился торговым представителем фирмы… Вел беседы с матросами, расспрашивал грузчиков… Так! А это уже интересно! «Со слов старшего артели грузчиков, задержавшего сего подозрительного гражданина, тот во время высадки всматривался в японский берег, явно ожидая сигнала либо момента, чтобы подать сигнал самому!» Вот даже как!
Жестом прервав поток красноречия, спросил конвоиров, здесь ли тот, кто его отловил, и, получив утвердительный ответ, распорядился, чтоб привели.
Представший пред очи высокого начальства смуглый крепыш в поношенной матросской фуфайке, явно терялся и робел. Однако смог четко доложить, что отнял у «шпиена» записную книжку и какие-то листки. А также нечто, похожее на фонарь, однако в процессе борьбы этот предмет вывалился за борт. Потом, потупив взгляд, добавил, что у него «братан младшой на «Тамбове» там остался». Что это он его за моря сманил, и «ежели с ним что случится… А этот, морда, все вынюхивает! Ишо и ерепениться, что те прокурор!»
Прокурор! Вот оно! Точно! Ну конечно! В памяти Николая Ивановича всплыли еще совсем недавние мирные, но жаркие дни, когда он командовал учебным отрядом Черноморского флота, одесская газета «Русское слово» и ее редактор господин… Как же его?.. Дорошевич! Еще фельетонами прославился да участием в судебных процессах. Настолько, что сам министр юстиции Муравьев называл его «вторым прокурором, четвертым судьей и тринадцатым присяжным». Его портрет не раз попадался на страницах газет. Но чтобы этот и шпионил! Нет! Скорее опять, как на Сахалине, когда свои рассказы про каторгу писал, чтоб не как начальство ему все захочет показать, а как на самом деле есть решил выяснить. И навыяснял уже, наверно! В теперешнем-то бардаке! Еще этого не хватало!
Испытав одновременно и облегчение, и разочарование, Небогатов отпустил грузчика, поблагодарив за бдительность и обещав разобраться во всем, а также выяснить, что с братом, при первой же возможности. Следом отпустил и конвоиров с сопровождающим, передав через него записку для начальника своего штаба. Потом предложил «гостю» стул. Разглядывая помятое, но все так же гордо поднятое лицо со следами запекшейся крови на разбитой нижней губе и с крупным прямым носом, на котором отпечатался след от пенсне, теперь, судя по всему, тоже утерянного, спросил:
– Влас Дорошевич[11], если не ошибаюсь? Как вас по батюшке-то?
Дальнейший разговор был по-деловому коротким и шел с участием присоединившегося капитана первого ранга Кросса. Выяснив, что Влас Михайлович здесь по заданию известного издателя Сытина с целью сбора материала для задуманных им «Хроник Японской войны» в простонародном лубочном варианте, определились с возможностью дальнейшей работы с недопущением подобных эксцессов. Но, судя по инкогнито, раскрытому случайно, имелся еще и другой интерес. Для лубочного издания с лихвой хватило бы информации и из штабных бюллетеней. На это Дорошевич многозначительно промолчал, а моряки переглянулись.
Отмолчаться на вопрос: «Что же это за устройство вывалилось за борт?» уже не удалось. Рассказал, что утопили фотографический пленочный аппарат фирмы «Кодак». Какая вещь! Folding Pocket Kodak – складная камера. Ахроматический объектив Kodak f/11. Пленка с кадром два с четвертью на три с четвертью дюйма. Корпус алюминиевый. В Америке купил за 10 долларов.
