Нам нужно поговорить о Кевине полностью

что ж, сегодня очередной вечер пятницы, в который я собираюсь с духом, чтобы отправиться в Чатем завтра утром. Галогеновые лампочки снова горят неровным светом, дрожат, как и моя стоическая решимость быть бравым солдатом и прожить то, что осталось от моей жизни, во имя некоего долга, о котором не принято говорить. Я сижу уже больше часа, думая о том, что дает мне стимул жить, и в частности – чего именно я хочу от тебя. Думаю, само собой разумеется, что я хочу, чтобы ты вернулся: объем нашей переписки – хотя она лишь односторонняя, верно? – является тому веским доказательством. Но что еще? Хочу ли я, чтобы ты меня простил? И если да, то за что именно?

В конце концов, я чувствовала себя неловко из-за непрошеной волны прощения, которая обрушилась на обломки нашей потерпевшей крушение семьи как следствие того четверга. Вдобавок к письмам, чьи авторы обещали либо вышибить ему мозги, либо выносить его детей, Кевин получил десятки писем, в которых люди предлагали разделить его боль, просили прощения за общество, которому не удалось распознать его духовные страдания, и даровали ему всеобщую моральную амнистию за то, о чем ему еще предстоит пожалеть. Забавляясь, он зачитывал мне при встречах избранные куски.

Несомненно, попытка простить нераскаявшегося представляет собой пародию на это занятие. Я говорю также и о себе. Я тоже получила поток писем (мой электронный и почтовый адрес без моего согласия опубликовали на сайтах partnersnprayer.org и beliefnet.com[263]: похоже, в любой отдельно взятый момент времени тысячи американцев молились о моем спасении); большинство из них взывали к Богу, верить в которого я была расположена меньше чем когда-либо, и одновременно всецело оправдывали мои недостатки в роли матери. Могу лишь предположить, что эти желавшие мне добра люди были тронуты моим трудным положением. И все же меня беспокоило то, что почти все это спасение мне желали даровать незнакомые люди, и оттого оно казалось дешевым, а просвечивающее сквозь строки самодовольство выдавало тот факт, что бросающееся в глаза милосердие стало религиозной версией обладания роскошным автомобилем. В противоположность этому стойкая неспособность моего брата Джайлса простить нас за нежелательное внимание, которое наш заблудший сын навлек на его семью, – это недовольство, которое очень ценно для меня, пусть лишь за его честность. Так что я испытывала поползновения оставлять на конвертах пометку «Вернуть отправителю», как на рекламных рассылках карманных удочек и японских ножей, которые я не заказывала. В первые месяцы, когда я еще задыхалась от горя, я больше склонялась к бодрящему открытому пространству парии, чем к замкнутым удушливым пределам христианской благотворительности. Гневные письма, которые я получала, алели от грубой физической мстительности, в то время как добрые соболезнования были в пастельных тонах и нежны, словно фабричное детское питание. Прочтя несколько страниц от милосердных авторов, я чувствовала себя так, словно только что выползла из бака с тыквенным пюре. Мне хотелось встряхнуть этих людей и закричать: Простить нас?! Да вы хоть понимаете, что он сделал?!

Но вспоминая об этом сейчас, я думаю, что, возможно, больше всего мне действовало на нервы то, что это грандиозное отпущение грехов, которое недавно вошло в моду, отмерялось так избирательно. Слабохарактерных людей обычного толка – фанатиков, сексистов и фетишистов – оно не касается. Убийца К.К. собирает урожай из целых пачек писем от жалеющих его друзей по переписке; а запутавшаяся преподавательница актерского мастерства, которая слишком сильно хотела нравиться, занесена в черный список до конца своих дней. Из чего ты можешь верно заключить, что меня беспокоят причуды не столько всеамериканского сочувствия, сколько именно твоего. Ты в лепешку готов был расшибиться, чтобы проявить понимание в отношении убийц типа Люка Вудхэма из Перла или малышей Митчелла и Эндрю из Джонсборо. Так почему же у тебя не осталось сочувствия для Вики Пагорски?

Первое полугодие девятого класса Кевина в 1998 году прошло под знаком этого скандала. Слухи ходили на протяжении нескольких недель, но мы были не в курсе и впервые узнали об этом, лишь когда администрация школы разослала письмо родителям всех учеников, занимавшихся актерским мастерством у мисс Пагорски. Меня удивило, что Кевин выбрал этот курс. В те дни он старался не попадать в центр внимания, опасаясь, что чье-то пристальное наблюдение уничтожит его маскировку под Обычного Мальчика. С другой стороны, его комната наводила на мысль о том, что он может быть кем угодно, так что наш сын вполне мог интересоваться актерским мастерством долгие годы.

– Франклин, ты должен на это взглянуть, – сказала я как-то вечером в ноябре, когда ты ворчал над выпуском «Таймс», что Клинтон – «лживый мешок с дерьмом». Я протянула тебе письмо. – Я не знаю, как это понимать.