Многие знали Чена лично, другие понаслышке, – но всем хотелось взглянуть на этого неутомимого бунтовщика, долго ускользавшего из рук сыщиков и полицейских.
Внезапный, как тайфун, переходил он с завода на завод, с фабрики на фабрику, организовывая рабочих, подбивая на борьбу, вселяя веру в свои силы.
Клеточки четырехсоттысячного тела и мозга рабочего Шанхая чувствовали утрату, и потому пол старой джонки гнулся под тяжестью бесчисленных ног; незнакомые голоса заставляли просыпаться потревоженного дрозда.
Кочегары с фабрики «Найгай» в сотый раз восстанавливали картину убийства.
– Они застрелили его, как зайца…
В озаренном сознании слушателей возникал фабричный двор, по которому мчался затравленный Чен, преследуемый по пятам торжествующими убийцами. И невольно взоры всех тянулись к убитому, как бы ища ответа.
Но Чен молчал…
Люди приходили и уходили, унося в себе зерна неясной тревоги, подспудного, едва ощутимого беспокойства; проваливались в темноту; тонули в тумане…
Туман крался по улицам, проливаясь в окна малярийной сыростью, и вместе с туманом растекалось томительное предчувствие надвигающейся катастрофы.
Бледный от волнения Юн говорил столпившимся у гроба:
– Нас в Шанхае больше миллиона! Мы приводим в движение двести пятьдесят фабрик и обслуживаем весь город. Труд принадлежит нам, сами мы – гости на собственной земле. Разве не позор, что нас убивают при свете дня, а мы ночью должны хоронить мертвых?.. Дадим клятву у этого гроба отомстить убийцам! Стыдно быть покорными, когда нас приравнивают к собакам! Мы должны выйти на Банд, на Нанкин-род и громко кричать иностранцам: «Китай не тряпка, о которую вытирают ноги! Мы люди и требуем человеческих прав!»
Ночь близилась к концу. Тяжелый гроб осторожно спустили в шаланду. Друзья Чена разместились на скамьях. Бамбуковые шесты нащупали дно, и грузная лодка поплыла к реке, чтобы по ней пробраться на кладбище.
Шанхай не думал о сне.
В мраморном дансинг-холле гостиницы «Маджестик» журчал фонтан, освежая радужными брызгами разгоряченные лица танцующих. В узких уличках Чапея на циновках, разостланных на земле, спали семьи бездомных, не имевших пристанища.
Моторные лодки опийных компаний подвозили к складам сгруженные с пароходов ящики опиума… По гнущимся сходням рысью взбегали на палубу обнаженные кули, сбрасывая в трюм тяжелые тюки. Грязные паромы везли с фабрик выжатых работой женщин и детей. В «Новом Карлтоне», в «Дримланд», на крыше отеля «Plazza», в кафе «Мумм» – полуголые ремесленницы любви, развлекая, обирали полупьяных мужчин. Шанхай работал и веселился. Полмиллиона брошенных в ад китайцев создавали рай для тридцати тысяч белых.
Банки и конторы успешно рассовали свою дневную клиентуру по ночным дансингам. Автомобили одухотворяли улицы. Засыпанный светом Нанкин-род был похож издали на вытянувшуюся акробатку, пролетающую сквозь огненные обручи.
– Я опять получила телеграмму, – сказала Агата, барабаня ногами по гладким доскам водяной горки, – мне предлагают остаться в Китае.
Последние слова заглушил хохот и визг. Мимо пронеслась лодка-сани, наполненная купальщиками.
– Вы остаетесь? – живо спросил Ворд. Агата незаметно наблюдала за ним.
– Не знаю…
– Оставайтесь! – воскликнул Ворд. – Нигде в мире нет такой приятной жизни.
К ним подошел адвокат Рейнель в черном трико, перетянутом белым поясом.
– Мы вас ждем. Все уже давно в лодке.
– Идем! Идем! – вскочила Агата.
На верхней площадке стояли готовые к спуску водяные салазки. Айя Борг в зеленом купальном костюме, обсыпанном лиловыми вишнями, сидела впереди всех.
– Скорей! – крикнула она. – Нельзя же быть такими эгоистами! Флиртуйте, но не задерживайте лодку!
Рейнель сел впереди, за ним Агата. Ворд оказался последним. Едва он почувствовал тело Агаты, как Айя выбила планку, и салазки, сорвавшись с места, стремительно покатились в бассейн. Плеск. Брызги. Все очутились в воде.
Обширный бассейн был переполнен. Шанхайская жара выгнала сюда всех любителей спорта и флирта. Прыжки с трамплина, водяная карусель, фокстрот на плоту, водяной теннис – все имело своих поклонников и энтузиастов.
На лужайке, покрытой зеленым травяным бобриком, стояли столики и поднималась белая стойка бара. За столиками сидели парочки и компании. Играл вездесущий джаз. И тут же на траве происходили танцы.
– Пойдемте потанцуем, – предложил Ворд.
Они вылезли из воды, и влажные лоснящиеся их тела включились в общий фокстротный круг.
– Сегодня в пять часов, – ведя Агату, сказал Ворд, – китайские студенты и коммунисты предполагают устроить на Нанкин-род демонстрацию…
– Интересно было бы посмотреть, как это выглядит, – перебирая ногами, заметила Агата.
– Заранее могу сказать: для демонстрантов – невесело! Сержант Демби, которому поручено встретить нахалов – старый солдат и шутить не любит. Если хотите, мы успеем полюбоваться его искусством.
– Поедем! – воскликнула Агата.
Ворд имел основания хорошо отзываться о бравом сержанте.
Демби с пятьюдесятью полисменами стоял в ущелье между магазинами Вингон и Сенсир.
