– А что делать? – сказал слепой. – Вчера мне за целый день не пришлось спеть ни одной песни. Только начну, а на углу залопочет какой-нибудь болтун – толпа и бежит к нему. Чуть не задавили… А ты что рано вернулся? Неужели все продал?
Син крепко выругался.
– Да разве теперь кому-нибудь нужны корзины! Теперь все другим заняты. Даже лавочники закрывают лавки…
– Так что ж ты ругаешься? – воскликнул Юн. – Радоваться надо.
– Радоваться? – удивился корзинщик. – Чему? Я радуюсь, когда продаю корзины.
Волнуясь и дрожа, раненый приподнялся на локте.
– Народ разбивает цепи, а ты плачешь о своих корзинах! Камни кричат от гнева, а дед удивляется, что никто не хочет слушать его песни…
Локоть подломился, и юноша со стоном упал на цыновку.
– Лежи, лежи! – забеспокоился корзинщик. – Не ты один сошел с ума… И я, и дед, и твои почтенные родители – все мы жили и думали иначе… Но недаром сказал премудрый Конфуций: «Сын больше похож на свой век, чем на своего отца».
– Как бы я хотел быть там, – прошептал Юн, протягивая руку в ту сторону, где раздавались выстрелы.
Лю пустеющими глазами смотрел на клочок бумаги, дрожавший в его руке.
В саду под окном бегали, гремя саблями, солдаты. Молодой офицер с лицом, изъеденным оспой, тряс за плечо старого садовника.
– Где сын?.. Куда ты его спрятал?!
Яо знал о сыне столько же, сколько и офицер. Он не видел его с того дня, как английские пули окровавили Нанкин-род.
– Не скажешь – заберем тебя!.. Яо молчал, готовый заменить сына.
«Я стар, – думал он, – и гораздо более гожусь для смерти или тюрьмы».
Солдаты, обыскивая сад, рубили саблями кусты пионов. Старый садовник не выдержал.
– Не кажется ли вам, – учтиво сказал он офицеру, – что саблями, предназначенными для сражений, не следовало бы уничтожать цветы…
– Ах ты, собака!.. – разъярился офицер и ударил старика по лицу. Солдаты, схватив упавшего Яо, потащили его к воротам.
Лю сидел неподвижно у раскрытого в сад окна. Он слышал только биение своего сердца…
Оратор раскачивался над толпой, как язык бьющего в набат колокола.
– Клянитесь добиваться наказания виновников!.. Клянитесь не прекращать борьбы, пока не будут освобождены арестованные!..
Внезапным движением оратор выхватил нож и отсек на правой руке конец указательного пальца… Окровавленный палец брызжущей кистью забегал по полотну.
«Клянемся бороться до конца» – кричали с плаката неистовые буквы.
Город наполнялся китайцами, гнев которых начинал обжигать изнеженную кожу сеттльмента.
Вагон трамвая, свернувший на Нанкин-род, внезапно остановился.
Толстая дама, съехав с кожаного сиденья, упала на грудь сидевшего напротив господина. Подбежавший полицейский взглянул на переднюю площадку: медная ручка брошенного мотора поднималась вверх оттопыренным пальцем. Пассажиры по привычке подняли крик, но ругать было некого: вагоновожатый и кондуктор затерялись в возбужденной толпе.
Напрасно директора банков спешили превратить клерков в солдат. Еще и еще, обгоняя друг друга, подходили путунгские, вузунгские, чапейские кули. Выпрямленные немытые шеи подпирали скованные решимостью желтые лица. Дерзкий и угрожающий блеск прорывался сквозь щели сдавленных глаз. Из хижин, более похожих на норы, чем на жилье, выползали люди-черви, люди-кроты, стихийно вырастающие в людей.
– Дорогая Агата, я непременно должна вас видеть… Я звоню снизу… Я в отеле…
Фей вбежала в комнату с чемоданчиком в руке, встревоженная и растерянная.
– Что делается, что делается! Я не могу оставаться дома. Я боюсь. Лю куда-то пропал. По саду ходят солдаты с ружьями – ищут сына нашего садовника, который, представьте, оказался главным коммунистом! Кто знает, не зарыл ли он где-нибудь бомб? Вдруг они взорвутся! Ужас! Я захватила свои драгоценности и решила поселиться в вашем отеле…
Агата спокойно взяла из рук Фей чемодан, поставила его на стол и усадила Фей в кресло.
– Не волнуйтесь, – ничего страшного. Полиция переловит коммунистов, и все успокоится. Мистер Ворд только что мне звонил. За два дня арестовано шестьсот человек. Шанхай сразу избавится от разбойников.
– Неужели? – повеселела Фей. – Как я рада! После бестактного появления студентов и кули на Нанкин-род мне стыдно своего происхождения. Я отдала бы полжизни, чтобы не быть китаянкой. Воображаю, как недоволен мистер Бертон и другие иностранцы! А вдруг они настолько рассердятся, что возьмут да и уедут отсюда! Кому охота испытывать неприятности в чужом доме!
Агата закурила сигарету.
– Вам нечего бояться. Иностранные друзья не покинут Китай в беде. Кули ведут себя плохо, но никто не сомневается в вашей воспитанности. Очень хорошо, что вы решили поселиться в отеле. Сейчас мы выпьем чего-нибудь.
Агата позвонила.
– Здесь вам не придется беспокоиться. В дверь постучали.
– Да, – крикнула Агата.
