Вверху на крыше трубили трубачи и развевались рекламные знамена. Внизу летели трамваи и автомобили; бежали рикши; текла густая толпа.
Впереди, в самом конце Нанкин-род, были расставлены посты. Обилие полицейских обращало внимание.
– Холера в Чапее? – спрашивали интересующиеся.
– Нет, студенты и кули желают устроить на сеттльменте какой-то большевистский карнавал.
– Эти собаки совсем обнаглели! Подумайте: осмелиться прийти на Нанкин-род!
– Не беспокойтесь! Полицейские знают свое дело. Они отобьют у кули охоту совать нос дальше своих кварталов.
В пять часов Нанкин-род имел обычный вид. Через пять минут улица изменилась. Автомобили замедлили ход. Остановились. То же произошло с толпой. Вдали показались знамена и люди. Они шли из Чапея. Полицейские посты пытались остановить демонстрантов, но людской поток подхватил полисменов и понес впереди себя.
Сержант Демби выстроил своих людей, опустив их на мостовую синей плотиной. Сам он, выйдя вперед, остановился в ожидании.
Демонстранты приближались.
Впереди вертелись полисмены; за ними шли первые ряды, над которыми плыл белый, окровавленный плакат с надписями: «Мы не позволим убивать наших братьев», «Долой китайских и иностранных убийц!» Дальше пестрели другие плакаты, шли другие ряды.
Трубачи на крыше играли походный марш. Барабаны отбивали дробь.
– Стойте! – крикнул сержант Демби, величественно поднимая правую руку.
Толпа продолжала наступать. Передние ряды напирали на сержанта. Демби пришлось податься назад.
– Стойте, я вам говорю! – размахивал руками сержант. Толпа продолжала течь вперед, глухая, как вода.
– Назад, собаки! – рычал Демби; его относило к полицейской плотине. Толпа шла вперед.
Демби выхватил револьвер.
– Вы не пойдете дальше! Пли! – скомандовал он.
Полисмены разом, как автоматы, подняли револьверы и, направив на толпу, открыли огонь.
Первые ряды упали. В задних произошло замешательство. Передний плакат, вздрогнув, покрыл убитых. По асфальту потекли темные ручьи. Стонали раненые. Оркестр оборвал марш, и только барабан отбивал дробь, словно в панике стуча зубами.
Ворду с Агатой, однако, не удалось полюбоваться искусством сержанта Демби… «Непьер» застрял среди других машин за два квартала до места расстрела.
На помощь сержанту летели мотоциклетки. Полисмены в стальных шлемах, размахивая дубинками, врезались в толпу. Прошел отряд муниципальных стрелков.
Дула и дубинки выталкивали демонстрантов. Неся раненых, толпа хлынула в боковые переулки, наполнив их гулом смятения.
Сержант Демби спокойно натягивал белые перчатки. Пять трупов лежали у его ног. Прижатый к мостовой плакат кричал камню: «Мы не позволим убивать наших братьев».
Одноглазый дрозд был в полном недоумении. Никогда еще, сколько он себя помнил, не случалось таких удивительных вещей.
Обычно с самого утра по каналу не переставая двигались флотилии шаланд и сампанов, груженных овощами, птицами, цветами. Дрозд с завистью смотрел единственным своим глазом на проплывавшие мимо кусты роз, на охапки пионов, на соблазнительные горы риса и бобов. Теперь канал был пуст и безмолвен. Вот уже третий день, как окрестные крестьяне перестали возить в город огурцы и капусту. Один Нон бороздил своим вертлявым веслом застывшую воду, доставляя на джонку спасавшихся от полиции забастовщиков. Но и он не мочил своих сетей, превращенных в одеяла для беглецов.
Поведение обитателей джонки также было загадочным. Давным-давно стоял сухой и погожий день, а слепой музыкант и не думал отправляться в город. Он сидел лицом к каналу и, пачкая скрипку канифольной мукой, выводил заунывным голосом:
– Конец песни не годится, – донесся из шалаша звонкий голос. – Ты должен переделать его, дед, на новый лад…
Слепой музыкант опустил смычок.
– Ишь, шустрый какой!.. Вчера весь день охал, а сегодня – опять за свое. Вот уж действительно – и пуля вас не берет!
– Не берет, дед… – из-за циновок показалась обмотанная тряпками голова Юна…
– Другому на всю жизнь хватило бы урока, а с тебя – как с гуся вода…
Невдалеке раздались частые выстрелы. Слепой музыкант поспешно отодвинулся от борта.
– Наделали дел… И зачем вам было дразнить заморских дьяволов? Они привыкли гнать китайцев от своих дверей…
– Придется им переменить привычки, – сказал раненый. – Особенно, если они хотят остаться в нашей стране.
По сходням зашлепали босые ноги: показался Син с прыгавшими на коромысле вязками корзин.
– Отдыхаешь? – сбрасывая коромысло, спросил корзинщик.
