– В таком случае ты неверно меня поняла. И очень серьезно ошиблась. Единственная моя стычка с Люком Либерманом – я говорю о серьезной стычке – была вызвана его отношением к тебе. Он весьма гадко воспользовался своими преимуществами. Он гораздо старше тебя. Полагаю, он твой первый мужчина? – Селия вопросительно посмотрела на дочь, и та кивнула. – Значит, он тебя соблазнил, а потом ничего для тебя не сделал. Ровным счетом ничего. Только позволял тебе тратить на него твою молодость и способности. За это ты получала от него маленькие порции телесных наслаждений. А в этом, не сомневаюсь, он обладает изрядными способностями, иначе ты бы давно с ним рассталась.
– Мама!
– Не капризничай, Адель. У нас с тобой взрослый разговор. И важный. Я не питаю симпатий к Люку, но все же считаю: тебе нельзя избавляться от ребенка, не поставив его отца в известность.
– Зачем? Он не хочет ребенка.
– Думает, что не хочет. Он был сильно шокирован твоей новостью. Для любого мужчины это всегда шок. Беременность для них – всегда что-то неожиданное и чрезвычайное. Каждая моя беременность повергала твоего отца в крайнее изумление.
– Ты серьезно?
– Более чем. И как бы гадко Либерман себя ни вел, он имеет право знать о том, что ты задумала.
– На него это не подействует.
– Ошибаешься, Адель. Почти наверняка подействует. Отцовский инстинкт на удивление силен. Стремление защитить женщину и потомство.
– У Люка я видела лишь крохи такой заботы, – сказала Адель и снова заплакала.
Селия наклонилась к дочери, откинула ей волосы и вытерла слезы. Адель, совершенно не привыкшая к материнским нежностям, ответила ей неуверенной улыбкой.
– Я же тебе сказала: он был шокирован. Что бы он ни чувствовал в тот момент, его чувства изменятся. И очень сильно.
Адель помолчала, обдумывая слова матери.
– Но он не может жениться на мне и не женится. Я знаю, он много раз говорил мне об этом. А я не хочу растить ребенка одна. Это больно отражается на детях, особенно на совсем маленьких.
– Согласна. Но если он и дальше останется черствым и не проявит никакого интереса, тогда я, пожалуй, могла б посоветовать тебе прервать эту беременность.
– Мама, а если яснее?
– Я не могу принимать решения за тебя. Но тогда у меня не будет возражений морального свойства. Только должна тебя предупредить. Адель, ты почувствуешь себя чудовищно несчастной, и это чувство долго тебя не оставит. А вина за этот шаг останется с тобой до конца жизни. Ты же знаешь, как тяжело женщине решиться на аборт и пройти через саму процедуру. Это непохоже на обычную хирургическую операцию вроде удаления аппендицита. Ты вырываешь из чрева… своего ребенка. Не думай, что, когда это кончится, ты испытаешь облегчение, пойдешь по жизни дальше и забудешь о содеянном. Ты не сможешь забыть.
– Мама, так ты тоже… – Адель с нескрываемым любопытством смотрела на мать.
– Абортов в моей жизни не было, – сказала Селия. – Но я была близка к подобному решению. Сейчас я не готова обсуждать с тобой эту тему… У меня было несколько выкидышей. В паре случаев беременность можно было бы сохранить, если бы я отдыхала и вела себя так, как надо. В первом случае меня больше волновала моя карьера, а во втором – я сознательно пошла на это. Я не жалею о принятом решении, но страданий мне это принесло с избытком.
– И когда это было? – спросила Адель.
Какой удивительный разговор. Она еще никогда не говорила с матерью так откровенно и на такие темы.
– Вряд ли ты захочешь знать.
– Хочу. Очень даже хочу.
– Ну, слушай… Это было во время войны. ММ находилась тогда в Эшингеме. Она только что родила Джея и не имела вестей от его отца. В действительности он к тому времени уже погиб на войне. ММ решила, что он не хотел ребенка, и уже готовилась отдать Джея приемным родителям. Но в ее лондонский дом пришло письмо от…
– Ее мужа?
– От отца, – ответила Селия и посмотрела на дочь как на соучастницу. – Я рассказываю тебе вещи в высшей степени конфиденциальные, и мне бы не хотелось, чтобы они стали известны еще кому-либо.
– Я никому не скажу.
– Так вот. Пришло письмо. В письме было написано, как он рад и горд, что у него есть сын. Я понимала, насколько важно, чтобы письмо поскорее попало к ММ. До передачи Джея приемным родителям оставались считаные дни… нет, считаные часы. А она, как я уже сказала, находилась в Эшингеме. Я должна была привезти ей письмо.
– Значит, ты поехала к ней?
– Да, больше было некому. Наш шофер ушел в армию. Тогда мало кто умел водить машину. Это ты должна помнить. Я была беременна, и в пути у меня начались преждевременные схватки. Я знала, чем мне это грозит, но подумала, что привезти ММ письмо важнее. И я привезла.
– Мамочка, какая грустная история.
Адель смотрела на свою суровую, стойкую, бескомпромиссную мать и понимала, что вряд ли у них когда-нибудь состоится еще один такой же разговор.
– Не совсем грустная. Я поспела вовремя. ММ была вне себя от радости. А я… я…
– Потеряла ребенка?
