– Конечно. Но я живу совсем рядом. – Адель махнула в сторону улицы. – Видите большую черную дверь слева? Вы все-таки возьмите у Седрика адрес. Большое вам спасибо за съемку. А теперь мне нужно идти. Седрик, передайте всем огромный привет от меня. Надеюсь, вас не затруднит позвонить Венеции и сказать, что со мной все в порядке. Пусть не волнуется. И пожалуйста, не добавляйте к этому ваших собственных мнений. Мои родные и так волнуются. Поднимают шум на пустом месте.
– Я нахожу их волнения вполне оправданными. Но обещаю вам ничего от себя не прибавлять. Дорогая, у вас не найдется времени пропустить с нами по бокальчику аперитива?
– Как ни печально, но увы, – вздохнула Адель. – До свидания, дорогой Седрик. Была рада познакомиться с вами, Филипп. С нетерпением буду ждать снимков Нони. Уверена, вы сделали потрясающие снимки моей малышки.
– Можете не сомневаться, – подхватил Седрик. – Au revoir, mon ange. Берегите себя.
– Постараюсь, – сказала Адель.
Она еще раз поцеловала фотографа и потом стояла, глядя вслед им обоим. Ей было невероятно грустно.
– У меня есть серьезный повод пригласить тебя на обед, – сказал Бой. – Завтра я уезжаю.
– Завтра? Боже, как это неожиданно. И куда?
– Куда-то на север Шотландии. Предложили пройти специальную подготовку. Что-то похожее на обучение десантников. Это все, что я могу сказать.
– А чем ты там будешь заниматься?
– Дорогая, это же армия. Буду заниматься тем, чем прикажут. Возможно, вскоре придется понюхать пороху. Ходят разговоры о нападении на Норвегию. Думаю, ты понимаешь, что сведения эти сугубо конфиденциальные.
– Само собой.
– Согласись, это щекочет нервы.
– Наверное, – сказала Венеция. – Только не всем нравится такая щекотка… Бой, я очень боюсь. За детей. За Джайлза с Китом. И за Адель, конечно. Я ужасно за нее боюсь. Жаль, что она не с нами.
– А как насчет меня? За меня ты не боишься?
– Боюсь. Очень боюсь за тебя, – ответила Венеция, удивляясь, что ее слова полностью соответствуют ее чувствам.
Она очень боялась за Боя.
Они обедали в «Савое». Зал был практически целиком заполнен нарядно одетыми людьми. Венеция надела свое новое черное платье, расшитое бисером.
– Наверное, у меня теперь долго не будет новых платьев, – сказала она, когда Бой похвалил наряд.
Он улыбнулся и обвел глазами зал. Люди непринужденно беседовали, приветствовали друзей, танцевали. Глядя на них, не верилось, что война уже идет.
Однако Бой сегодня был не слишком разговорчив и даже несколько рассеян. Они пару раз потанцевали.
– Давай сядем, – предложил он.
Они вернулись за свой столик. Венеция смотрела на бывшего мужа. Как всегда, элегантный. В смокинге. Только непривычно серьезный.
– Скажи, что ты чувствуешь? – спросила Венеция.
– Нечто странное. С одной стороны, испытываю какой-то подъем. Даже облегчение, что все «странности» этой войны закончились и я наконец-то проверю, хорошо ли меня обучили.
– А с другой стороны – страх? – осторожно спросила она. – Или совсем не боишься?
– Чуть-чуть, – улыбаясь, ответил Бой, но тут же погасил улыбку. – Конечно боюсь. Только дурак не боится. Я же могу не вернуться. Или вернуться раненым, причем серьезно, когда о прежней жизни придется забыть. Для меня это было бы самым тяжелым.
– Понимаю, – сказала Венеция. – Особенно при твоем деятельном характере. Но ведь у тебя потрясающее самообладание, а на войне это очень важно. Пожалуй, так владеть собой еще может только моя мама. Она очень смелый человек. Наверное, самый смелый из всех, кого я знаю. Себастьян того же мнения.
– Ну, уж он-то должен знать.
– Почему ты так говоришь? – спросила заинтригованная Венеция, но лицо Боя вновь стало непроницаемым.
– Наверное, шампанское в голову ударило, вот и болтаю разные глупости.
– Врун!
– Не стану возражать. Это ты и сама знаешь.
– Да, это я знаю, – согласилась Венеция, рассеянно ковыряя у себя в тарелке. Есть ей совсем не хотелось.
– Тебе бы лучше уехать из Лондона, – сказал Бой.
– Никак не могу. У меня работа. Я не хочу ее бросать. Мне важно то, чем я занимаюсь.
– Думаю, ты тоже смелая, – произнес Бой, глядя на нее. – Я всегда восхищался твоей смелостью.
– Я? Не говори глупости. Что смелого в жизни я сделала?
– Очень многое. Прежде всего, не подчинилась требованиям матери. Настояла на замужестве со мной. Как потом оказалось, допустила большую ошибку.
– Послушай…
– Родила детей.
– Все женщины рожают детей.
– Но сколько шума и крика они при этом поднимают. Капризы через край. Во всяком случае, мне так говорили. А у тебя – ни жалоб, ни стонов. Это мне тоже говорили… Еще вспомнил. Ты же потрясающе охотилась.
– Бой, когда ты в последний раз видел меня на охоте?
– Давненько. Но я никогда этого не забуду. Буду помнить так же, как первую нашу встречу… Это было в Эшингеме. Ты, наверное, уже и не помнишь, как ловко ты тогда перескочила через высокий забор. Лихая наездница. Ты восседала на маминой лошадке… Забыл только кличку лошади.
– Должно быть, Бабочка. Она обожала прыгать через заборы.
– Правильно. Я тогда следил за тобой, разинув рот. Чуть из седла не выпал.
– Ты не рассказывал.
