Барти смотрела на Уола. Уже который год он сидел за своим рабочим столом в инвалидном кресле. Голубые глаза, успевшие выцвести, в упор глядели на нее.
– Барти, дорогая, я знаю, что ты хочешь покинуть издательство и вступить в одно из женских подразделений обороны.
– Да. Думаю, это будет ЖВТК [59] . Я решила, что это больше по мне.
– Я просил бы тебя пока не торопиться.
– Но, Уол…
– Позволь мне договорить. В издательстве очень много работы, а нас осталось совсем горстка. Джайлз ушел, Джей тоже и…
– Но Эдгар Грин остался. Вы, Селия, ММ, Венеция и…
– Да. Однако в издательстве ощущается острая нехватка работников. А у нас здесь своя линия обороны. Издательство должно пережить войну и уцелеть, что будет очень непросто. Как ты знаешь, введен жесткий лимит на снабжение бумагой, и нас никто от этого лимита не освобождал. Мы получим лишь шестьдесят процентов от уровня прошлого года. Ты и сама знаешь, как чудовищно растут затраты. Теперь мы должны оплачивать еще и страхование на случай военных рисков и…
– Уол, простите, но я все это знаю. Я действительно хочу, чтобы издательство благополучно пережило войну. Уверена, так оно и будет. Но я не вижу, чтобы издательская деятельность «Литтонс» так уж сильно способствовала обороне страны. Еще раз простите. Вам мои слова могут показаться кощунственными, но я считаю, что не имею права сидеть у себя в кабинете, обдумывать выпуск новых книг, вычитывать гранки каталогов, когда на нас неумолимо надвигаются гитлеровские войска. Я хочу уйти туда, где обороняют родину. Фактически уже ухожу. Мне… – Ее губы дрогнули. – Мне уже не семь лет, Уол. И даже не семнадцать. Мне тридцать два. Благословите меня. Пожалуйста.
Оливер молчал, глядя на нее, потом подался вперед и сложил руки, словно в молитве. Во всяком случае, так подумалось Барти.
– Барти. Прошу тебя, повремени с уходом. Сделай это для меня и для Селии. Пожалуйста.
– Но…
– Трое наших детей подвергаются смертельной опасности. Кит участвует в боевых вылетах. Джайлз где-то во Франции. Адель – в Париже. Одному Богу известно, что может случиться с нею. Если еще и ты уйдешь, мне будет страшно за Селию.
– За Селию?
– Да. Такой испуганной я ее никогда не видел. Если уж на то пошло, я вообще не видел ее испуганной. Но сейчас она на грани опасного срыва. Мне стыдно просить тебя, Барти, но я вынужден это делать. Я прошу тебя: останься с нами еще на какое-то время. Она… Мы оба очень любим тебя. Не давай нам новых причин для страха.
– Уол, я…
– Барти, прошу тебя, – глухим, упавшим голосом произнес Оливер. – Я буквально умоляю тебя. Пожалуйста, сделай это для нас.
Она повернулась и взглянула на Оливера. Его глаза умоляюще смотрели на нее. Это было нечестно. Он не впервые применял этот эмоциональный шантаж, но сейчас Барти решила больше не поддаваться. Она любила свою страну и хотела не на словах, а на деле оборонять Англию. У нее есть силы и способности, которые наверняка пригодятся в армии. Защита родины представлялась ей несравненно важнее судьбы «Литтонс» и двух его столпов.
Оливер потянулся за своей авторучкой, но та лежала вне пределов его досягаемости. Он не мог пододвинуть инвалидную коляску еще ближе к столу и сидел молча, беспомощно глядя на авторучку, кусая губы и не рискуя попросить Барти даже о такой мелочи. И она вдруг поняла, что не сможет уйти, не сможет причинить ему дополнительную боль. По крайней мере, сейчас.
Барти подала ему авторучку.
– Хорошо, Уол. Я останусь, – сказала она, не веря, что произносит эти слова. – Останусь еще на какое-то время. Можете передать Селии.
Их разговор происходил 18 мая.
– Люк, я должна кое-что тебе сообщить. Я… Мне кажется, я беременна.
– Беременна?
– Да. Надеюсь, ты не будешь так уж сильно злиться на меня. Я…
– Ты была у врача?
Страх сдавил Люку горло. Ему показалось, что он сейчас грохнется в обморок или его вытошнит.
– Нет еще. Я хотела вначале сказать тебе. Что ты об этом думаешь, Люк? Ты доволен?
– Сюзетт, я сам не знаю, что думаю и чувствую.
Весна была просто восхитительной. Зима с ее ужасными холодами отошла в область таких же ужасных воспоминаний. Париж ожил и теперь улыбался, залитый солнцем. Адель везла коляску с детьми по рю де Сен и чувствовала себя невероятно счастливой. На бульварах цвели каштаны, на тротуарах вновь появились столики уличных кафе. За столиками сидели симпатичные девушки в цветастых платьях, попивая citron pressé [60] или красное вино, а мужчины беззлобно соперничали за право подсесть к ним.
Адель прошла по набережной Малакэ, вывезла коляску на новый мост Искусств, собираясь перебраться на другой берег Сены. Под ярким солнцем река напоминала серебристо-голубую ленту. Под мостом проплывала баржа. Адель остановилась и показала на нее детям. Барочник, увидев их, приветственно помахал рукой.
– Он красивый, – произнесла Нони, улыбнулась и тоже помахала ручонкой.
С мамой она говорила по-английски, а с папой – по-французски. Лукас пока только лепетал.
– В Париже все красивые, – сказала Адель, исполненная глупого оптимизма.
