– Что ж, хорошо. А теперь я хочу спросить у тебя совета. Я думаю, что вполне мог бы отправить Изабеллу в Эшингем. Она могла бы учиться в тамошней школе. Леди Бекенхем тоже так считает. А директор школы с ней не спорит, понимая, кто распоряжается в Эшингеме. Не завидую бедняге. Там бы она была в безопасности. А здесь… Я волнуюсь за нее. Скоро могут начаться бомбардировки. А для школы с полным пансионом она еще слишком мала. Как ты считаешь?
– Я считаю, Эшингем – лучшее решение, – ничуть не лукавя, сказала Барти. – Просто замечательное.
– А она там чему-нибудь научится?
– Конечно. Школа хоть и небольшая, но очень хорошая. Мне так говорили. – Барти вздохнула. – Я помню, как жила в Эшингеме во время той войны. Я впервые чувствовала себя счастливой.
– Что ж, тогда отправлю ее туда. Я начинаю все больше волноваться за ее безопасность.
– Хорошо вас понимаю, Себастьян. Мы вот тоже волнуемся за Адель. Дозвониться в Париж практически невозможно. От нее никаких известий. Я только надеюсь и молюсь, что с ней все в порядке.
– Конечно, с ней все в порядке. Она везучая.
– Но ведь немцы почти у самых ворот Парижа.
– Да, Барти. Но с нею все будет в порядке. Близняшки необычайно живучие. Обе. Это у них от матери. Их хоть против гитлеровской армии посылай.
Адель резко проснулась. Ей в бок упиралось что-то острое: не то кинжал, не то нож. Она села, откинув подушечку, на которой спала, скрючившись на полу машины. Кто же сумел проникнуть внутрь? И как? Она ведь тщательно заперла двери, а в окнах оставила лишь крошечные щелочки, чтобы шел воздух. Конечно, это тоже было опасно. Адель боялась, что немцы или, вероятнее всего, менее удачливые, но более агрессивные французы попытаются открыть или сломать окно. Но с закрытыми окнами они бы задохнулись.
Но откуда меч?.. Через несколько мгновений Адель поняла всю нелепость своих страхов. Это был, слава богу, не меч, а ее тело, взбунтовавшееся против сна в скрюченной позе. Всего-навсего судороги. Они постепенно слабели, но она все равно чувствовала себя разбитой. Ее тошнило от духоты. И очень хотелось пить…
Адель повернулась, посмотрела на детей. Они по-прежнему спали. Даже не шевельнулись ни разу, но угомонились поздно, около полуночи. Сколько времени сейчас, она не знала. Должно быть, еще совсем рано. Только-только рассвело. Самое ужасное, она забыла завести свои часы, и те остановились. Это действительно ужасно – не знать, который час. Адель где-то слышала, что так пленным ломали волю: у них отбирали часы, и они теряли представление о времени. А когда находишься в камере без окон, время перестает делиться на день и ночь. Нужно как можно скорее узнать время и больше не забывать каждый вечер заводить часы. Вот когда она доберется домой…
Когда она доберется домой… Эту фразу Адель твердила себе постоянно. Не «если», а «когда». Жизнь со всей жестокой наглядностью уже показала ей разницу между этими понятиями.
Их путешествие началось на редкость удачно. Они с ветерком ехали по городским улицам, почти пустым и свободным. Адель решила выезжать из Парижа через Порте д’Итали, где городская магистраль переходила в автостраду, ведущую на юг. Несколько раз они проезжали мимо крупных железнодорожных станций, и Адели приходилось тормозить, объезжая толпы жаждущих прорваться на перрон. Сцены, разыгрывающиеся у нее на глазах, были ужасными и шокирующими. Адели вспомнились средневековые картины, изображавшие ад. Люди толкались, кричали друг на друга. Те, кого природа одарила высоким ростом, проталкивались сквозь толпу. Взрослые поднимали над собой детей. Дети плакали, а зачастую и пронзительно кричали, не желая расставаться с родителями. Пожилые люди напоминали рыб, выброшенных на берег. Какая-то старуха упала в обморок. Прямо на тротуаре лежал старик, умоляя вызвать врача, но люди шли мимо. Поездов не было. Или почти не было. Такой ужас Адель видела впервые, и это усилило ее собственный страх.
Ее дети как завороженные смотрели в окна машины. Людские страдания им были пока непонятны, но странное поведение взрослых очень удивляло. Особенно Нони.
– Этот человек плохой, – сказала Нони, указывая на крупного мужчину, который энергично работал локтями, проталкиваясь сквозь живой барьер. – Зачем он так делает? – спросила Нони, видя, как он бесцеремонно и довольно жестоко отпихнул двух старух.
– Он хочет сесть в поезд, – лаконично ответила Адель.
– Так надо встать в очередь. Глупый дядя. Хорошо, что мы едем на машине.
Вскоре Адель вспомнила слова гаражного механика. Теперь их машина еле ползла в веренице других машин, двигавшихся из Парижа на юг. Адель ехала на первой передаче. Скорость была настолько мала, что стрелка спидометра даже не вздрагивала. В окна машины светило жаркое вечернее солнце. Сначала Лукас, а потом и Нони начали капризничать и хныкать. Они жаловались на жару, просили пить и хотели вылезти наружу.
– Я сейчас не могу остановиться, – сказала Адель, стараясь говорить спокойным, уверенным тоном.
– Почему не можешь?
– Если мы остановимся, другие машины нас обгонят и…
