– Ну и что? Они так медленно едут. Мы их потом догоним… Ой, смотри: старый дедушка везет тетю на тележке. Как маленькую. Куда они едут?
– Навестить друзей, – ответила Адель. – И мы тоже.
Зрелище беженцев было удручающим. Самые счастливые ехали на машинах. Другие довольствовались велосипедами, мотоциклами и телегами, запряженными лошадьми. Кто-то катил тачки, куда были сложены чемоданы или где сидели дети. Но очень и очень многие шли пешком. Женщины несли на руках малышей. Дети постарше шли сами, плача и требуя, чтобы их тоже взяли на руки. Мужчины несли чемоданы, куда в спешке сложили лишь самое необходимое и то, что никак не могли оставить. Вид у всех был испуганный или отрешенный. На лицах читалась безнадежность. Живая цепь человеческих страданий, растянувшаяся на многие километры.
Масштабы бегства из Парижа впечатляли и ужасали. Правильнее было назвать это исходом. Адель ожидала увидеть вереницу машин, автобусов, грузовиков, но не эту испуганную и отчаявшуюся вереницу пешеходов. Должно быть, на самом деле все было гораздо хуже и опаснее, чем она думала. Но тогда почему парижан изо дня в день кормили успокоительной ложью? Наверное, не всех. Что, если Люк знал и скрывал от нее? Нет, он тоже не знал. Все они оказались жертвами некоего заговора властей, жертвами глупого и трусливого обмана. Откуда было ей знать, что в эту минуту члены французского правительства тоже покидали Париж, усаживаясь в большие комфортабельные автомобили?..
– Надо помочь вон той старушке, – вдруг сказала Нони, указывая на старуху, сидящую прямо в придорожной канаве. Женщина плакала, обхватив голову руками. – Мама, а чего она плачет? Кто ее обидел?
Трагедия была вполне понятной. Муж старухи, не выдержав жары и напряжения, потерял сознание и теперь лежал рядом. Тут же валялись два обшарпанных чемодана. Возможно, это был не обморок, а сердечный приступ. Скорее всего, старик так и умрет на дороге. Но никто из проходивших и проезжающих не мог и не хотел ему помочь.
– Маленькая, нам нельзя останавливаться, – сказала дочери Адель.
Да, она не имеет права тратить силы на чужих. Ей нужно думать о себе и детях. Еще неизвестно, что их ждет впереди.
– Ты не волнуйся. Скоро к старушке приедут ее друзья. Они ей помогут.
– Откуда ты знаешь? – недоверчиво спросила Нони.
– Знаю, потому что… я взрослая.
Лукас снова заплакал.
– Он хочет пить, – подсказала Нони.
– Пить будем потом. А сейчас возьми яблоко, которое нам дала мадам Андре. Откусывай маленькие кусочки и давай Лукасу. Совсем маленькие, иначе он подавится.
Яблоко малыш есть не пожелал и первый же кусочек со злостью швырнул на пол машины, продолжая реветь.
– Не плачь, – совсем по-матерински говорила ему Нони. Она взяла брата за руку и стала гладить. – Мы скоро приедем. Правда, мама?
– Конечно. Мы скоро приедем.
Наступали сумерки. За все это время Адели удалось проехать лишь несколько километров. С большого шоссе она свернула на дорогу поменьше. Здесь было несколько спокойнее. Интуиция подсказывала Адели, что главные дороги могут оказаться недоступными из-за передвижения армейских частей и правительственного транспорта. Вчера вечером, после того как Люк уснул, она провела не один час за автомобильным атласом, намечая маршрут.
Адель решила ехать через Шартр. Этот путь представлялся ей наиболее прямым. Она была не сильна в чтении карт, и это еще мягко сказано. Она плохо понимала направление дорог и не умела соотносить место, где находилась в данный момент, с извилистой линией на карте. Но острая необходимость все же заставила ее кое-что понять в этой паутине линий. Засыпала Адель, имея в голове четкий маршрут их путешествия. Шартр находился всего в 100 километрах от Парижа, Тур – в 240, или в 150 милях, что было ей более привычно. За сутки она всяко доберется до Тура. А потом – вниз по карте, в Бордо. Насчет второго отрезка пути она будет волноваться уже в Туре. Адель не догадывалась, что по тем же дорогам будут двигаться десятки машин и десятки тысяч людей…
Ехать по второстепенной дороге было легче. Адель даже переключилась на вторую скорость. Дети приутихли, но она знала, что это затишье перед бурей. Скоро начнутся новые капризы, хныканье и требования остановиться. И тогда ей действительно придется остановить машину. Дети хотели есть и пить. Лукасу требовалось сменить подгузник. Нони без конца твердила, что хочет faire pipi [64] . Эту фразу она всегда произносила только по-французски. Адель начинала жалеть, что не захватила горшок. С другой стороны, машина и так нагружена до предела. Сейчас лето. Можно облегчиться и в ближайших кустах.
В половине девятого ей все-таки пришлось съехать на обочину и остановиться на краю зеленой лужайки. Народу и здесь было предостаточно.
– Давай, Нони. Присядь за машиной, и тебя никто не увидит… Ну вот, умница. Лукас, а ты? Давай-ка я сменю тебе подгузник. А потом мы будем ужинать.
– Здесь или на травке?
– Нет, в машине.
– Но почему, мам? В машине жарко. На травке лучше.
