— Да, — удивился Фрэзер и с сомнением прищурил глаз. — Вы там никак не могли побывать… Должно быть, отец рассказывал?
— Нет, — ответил Роджер. При мыслях об отце, как всегда, кольнуло тупой болью.
По правде говоря, Фрэзер был старше на какой-то десяток лет, не более, но он, видимо, полагал, что Роджер гораздо моложе его.
— Я… слышал одну песню. Про двух пастухов, которые встретились на холме и завели спор про ту великую битву и о том, кто же все-таки тогда победил.
Фрэзер рассмеялся.
— Да, было такое. Мы начали спорить, еще не успев собрать раненых. — Он глотнул из стакана и задумчиво покатал виски по языку, явно вспоминая прошлое. — И что за песня?
Роджер вдохнул, собираясь запеть, и вдруг вспомнил про сломанный голос. Фрэзер наверняка заметил у него на горле шрам от веревки, но деликатно не стал ничего говорить. Хотя все равно вышло неловко… Так что Роджер просто произнес нараспев первые строки, отбивая по столу ритм бодрама — единственного инструмента, под который исполнялась эта песня.
Вышло даже лучше, чем он думал; песню и полагалось исполнять речитативом, а Роджеру удалось не захрипеть, не закашлять.
Фрэзер пришел в восхищение, забыл даже про стакан в руке.
— О, это великолепно! — воскликнул он. — Хотя у автора ужасное произношение. Из каких он мест, не знаете, случайно?
— Э-э-э… Из Эршира, кажется.
Фрэзер в экстазе покачал головой и сел прямо.
— Можете записать мне слова? — почти робко попросил он. — Не буду досаждать вам просьбами спеть еще раз, но мне очень хотелось бы узнать ее целиком.
— Я… конечно, — ошеломленно ответил Роджер.
Впрочем, что страшного, если одно из стихотворений Роберта Бернса станет известным миру чуточку раньше, чем его сочинит сам автор?..
— У вас кто-нибудь умеет играть на бодраме? Исполнять лучше под ритмичный стук.
И он для наглядности побарабанил пальцами по столу.
— Да, да.
Фрэзер, покопавшись в ящике, извлек несколько листов бумаги, большей частью исписанных. Он хмуро пролистал их, выбрал из пачки один и протянул Роджеру, перевернув чистой стороной.
В банке на столе стояли гусиные перья, весьма потрепанные, но заточенные, и медная чернильница, на которую Фрэзер указал широким взмахом.
— Друг моего сына неплохо играет… Жаль, ушел в солдаты.
На его лицо набежала тень.
— Да уж. — Роджер сочувственно прищелкнул языком, при этом стараясь разобрать письмена, слабо просвечивающие с той стороны бумаги. — Присоединился к Горному полку, да?
— Нет, — чуть озадаченно ответил Фрэзер… Проклятье, неужели Горных полков еще нет? — Уехал во Францию наемником. Там лучше платят и реже наказывают плетьми, как он пишет отцу.
У Роджера скакнуло сердце. Есть! Бумага оказалась письмом или страницей из дневника; как бы там ни было, на ней стояла дата. Тысяча семьсот… Дальше это что — тройка? Да, конечно, восьмеркой быть никак не может. Тысяча семьсот тридцать… Потом или девять, или ноль, по бумаге не понять… Но должна быть девятка. Так что получается тысяча семьсот тридцать девять. Роджер с облегчением выдохнул. Итак, нынче октябрь тысяча семьсот тридцать девятого года.
— Да и безопаснее, — сказал он, вполуха слушая Фрэзера, пока выцарапывал по бумаге слова песни. Прошло немало времени с тех пор, как он последний раз писал пером, и буквы выходили кривоватыми.
— Безопаснее?
— Да. В армии, знаете ли, чаще всего умирают от различных хворей. Живут все вповалку, в холодных бараках, питаются одним лишь пайком… Думаю, у наемников свободы побольше.
Фрэзер пробормотал что-то про «свободу голодать», но слишком тихо. Он принялся стучать по столу, пытаясь уловить нужный ритм, а потом негромко напевать приятным тенором, на удивление мелодично барабаня в такт.
Роджер сосредоточился на непростой задаче. Вид бумаги, ее шелест, запах чернил невольно вызывали в памяти образ деревянной коробки с письмами Клэр и Джейми. Он с трудом сдержался, чтобы не бросить взгляд на полку, где она будет стоять годы спустя.
Обычно они с Брианной растягивали удовольствие и читали письма медленно, по одному. Однако, когда Джема похитили, было уже не до подобных забав. Они перерыли всю коробку, проглядели каждый клочок бумаги в надежде увидеть хоть одно упоминание о Джеме — вдруг ему удалось сбежать от Кэмерона и укрыться у бабки с дедом. Увы, о мальчике не было ни слова.
В своем безумии они даже не вчитывались в текст, хотя в голове все равно зацепились отдельные фразы, разрозненные (например, о смерти дядюшки Йена) и тогда совершенно бесполезные.
