— Друган, — гнусаво и проникновенно сказали над ухом. — Ты кто, друган?
Тетенька за стойкой повернула голову, брови ее взлетели к волосам, и она принялась нервно крутить обручальное кольцо на пальце.
— Я? — Надо мной нависло щетинистое круглое лицо, не агрессивное, но очень уж большое, и с той характерной, стекающей вниз помятостью, которая не говорит, а прямо кричит: «Да, я бухаю основательно, и сейчас уже в хлам». — Писатель. Книжки сочиняю, блин.
Маленькие глазки на лице сбежались в кучку, брови вздыбились домиком, а по узкому лбу пошли волны морщин — верный признак того, что где-то за ними, в таинственной безмозглой глубине, начала работу одинокая, но упорная мысль. Я же с отчаянием утопающего понял, что меня сейчас будут бить, и, скорее всего, коллективно.
Обычная программа мужских развлечений — нажраться и отмудохать какого-нибудь мудака. Сегодня роль последнего исполняет Лев Николаевич Горький, вида ботанистого, нрава тихого.
— Писаатель? — уточнило лицо. — Ващеее! Не в падлу тебе с водилами накатить?
По классике я должен был отказаться, мой собеседник — огорчиться, и выразить свое огорчение прямым в лоб или боковым в челюсть, но я слишком устал и вообще не соображал, что творю. Происходящее казалось тягостным сном.
— По одной — можно, — ответил я неожиданно для себя. — Сейчас, только кофе возьму.
Лицо открыло и закрыло рот, его смутило отступление от многократно обкатанного сценария. Тетенька сунула мне чашку, взяла деньги, и я вслед за щетинистым двинулся к столику, где сидели его приятели, даже не сидели, а полувисели в воздухе, будто сложные летательные аппараты, опираясь на алкогольные пары и собственный горючий выхлоп.
— Друганы! Это писатель! Он хочет с нами выпить! — объявил мой провожатый. — Наливай!
— Пи-писатель? — спросил похожий на поросенка тип с редкими сальными волосами и пятачком вместо носа. — Это ващее… А мы за баранкой всю жизнь, люди простые, куда нам.
— Остынь, Леха, — одернул его третий, рыжий, что выглядел потрезвее остальных. — Толян — это я.
Я пожал жилистую длань, и в моей длани оказалась стопка водки.
— Ваше здоровье, братаны, епта, — сказал я, вспомнив лексикон Петьки, и дешевая водка типа «горлодерная, рвотная, особо похмельная» впилась в мою глотку изнутри, словно тысяча взбешенных ос.
О ты, кто некогда возносился превыше остальных, и гордился тем, что рядом с тобой цари и вельможи, что пьешь ты вина густые из кубков серебряных, ныне ты облачен в тряпье, и ютишься в убогой пещере, где смрад, тоска и люди, грубые и прелюбодейные, к грехам склонные! Хотя кто знает, что лучше для писателя — чертоги пятизвездочные со всеми удобствами или придорожный кабак с грубыми водилами и перспективами получить по харе?
***
Сбежал я от «простых людей» примерно через час, и что самое чудное — трезвым и целым.
Все прошло куда спокойнее, чем ожидали все заинтересованные стороны. Свиноподобный Леха почти тут же уснул, рухнув мордой в тарелку с селедкой и луком. Щетинистый, отзывавшийся на Кольку, застыл на стуле, точно проглотил лом, и уставился на меня стеклянными глазами, видимо, не мог поверить, что и вправду бухает с настоящим писателем, а рыжий Толян принялся рассказывать байки из жизни дальнобойщиков и убеждать меня, что я должен про это срочно написать, «ведь угар же, скажи?».
Обычная реакция обычного человека на того, кто пишет, хорошо еще, что этот тип не озвучил обычное «Я бы и сам давно сочинил, да времени нет».
Мы выпили еще по одной, а потом я заявил, что явилась муза и пора работать. Собутыльники уважительно закивали — в кои-то веки на пользу мне сработал дурацкий миф о вдохновении, в который охотно верят люди, далекие от творческих профессий.
Я проник в номер, убедился, что Вика спит, и сел за «Навуходоносора».
Водка с кофе взбодрили меня не хуже чудесной желтой таблетки, и я стал пророком Даниилом, стал царем, стал его советником из иудеев, стал командиром дворцовой стражи, грубым и хитрым эламитом, на самом деле работавшим на персов и делавшим все, чтобы Вавилон пал, стал ростовщиком, слюнявым любителем совсем молоденьких девочек-рабынь… Я превратился во всех героев разом, обратился в одержимого, говорящего многими голосами и живущего многими жизнями одновременно.
Каждый искренний писатель безумен, даже тот, что выглядит нормальным. Приходится влезать в чужие души, рвать собственную на части, сшивать из нее подобие субличностей внутри себя, учинять искусственную шизофрению, идти по тонкой грани, по усеянному шипами лезвию над пылающей бездной, а оно еще извивается под тобой и хохочет издевательски.
Строчки змеились по экрану, вырастали одна за другой, пускали почки реплик. Вздымались передо мной пыльные стены, лабиринт улочек, желтая вода Евфрата, лодочки из тростника, запряженные волами упряжки, я ощущал запах навоза, горелую вонь от курильниц, и жара Междуречья сжимала виски до боли.
